117 стрелковая дивизия

                           1-го формирования (Куйбышевская)
                                                   
                                                 
         

Сержант Гвоздев Георгий Борисович, командир орудия ПТО в 240 сп.

 

В БОЮ КАК В БОЮ!

     В Куйбышеве-на-Волге я встречаю третью свою армейскую весну, весну 1941 года. Скоро должен быть приказ о демобилизации. Жду его с нетерпением. С друзьями в свободные минуты только и разговору, что о доме, о семье.

     И вдруг досрочный призыв в армию. Призывают давно отслуживших свой срок приписников. В мой орудийный расчет вливаются трое волжан: колхозный бригадир, смуглый рослый здоровяк, Николай Жаднов, молотобоец МТС Коля Зорин и ничем не приметный на вид счетовод колхоза Павел Толмачев.

     Знакомлю их с кадровыми бойцами: моим земляком Иваном Шведовым, замковым и запасным наводчиком, украинцем Степаном Сулимой, ездовым орудийной упряжки, с краснощеким долговязым немцем с Поволжья Робертом Пфафенротом, ездовым упряжки от зарядных ящиков.

— Стахановцем был, — говорит о себе, показывая руки в мозолях, Коля Зорин. — Работал от души.

— А у меня, как известно, дело конторское: дебет — кредит, — сыплет словами Павел Толмачев. — Главное, чтоб все в ажуре: и трудодни, и урожай, и животноводческая продукция. Ну и конечно полный порядок в учете и отчетности!

Много о своей бригаде рассказывает Николай Жаднов. Потом заключает:

— В общем-то, жили зажиточно, припеваючи.

— А что вас опять на службу призвали? — спрашивает не в меру любопытный Иван Шведов.

— Разве газет не читаешь, парень? — удивленно смотрит на него Павел Толмачев. — Тучи с Запада надвигаются...

— Думаешь, Адольф и на нас попрет? А договор на что?

— Эх, парень! Что ему твой договор? Бумажка! Гитлеру палец в рот не клади... Он же самый матерый фашист, это понимать надо. С другими государствами у него тоже договора были, а на поверку что?..

     Мы еще толком и не узнали друг друга, как звучит учебная тревога. И сразу в летние лагеря, в степь, прямо с первомайского парада.

     А через две недели — снова тревога, но уже не похожая на первую. На этот раз покидаем волжские берега надолго: эшелоны берут направление на запад.

 

...К Десне мы выходим невдалеке от устья. Кони жадно пьют воду из Десны.

Утренняя река покойно дымится, бежит бесшумно, широко, гладко. От конских теплых губ разбегаются круги, растягиваются и быстро исчезают.

     Рядом замерли темно-зеленые стройные сосны. А на том берегу де­ревья уже ярко вызолочены. Это взо­шло июньское солнце и обрызгало их ласковыми лучами.

И вдруг рев моторов в воздухе. В этот ранний воскресный час самоле­ты над Киевом? Почему? Неужели лет­чики не отдыхают сегодня?

— Сейчас сложный пилотаж пока­жут,— задрав голову в небо, говорит наводчик моего орудия волжанин Па­ша Толмачев. Он стоит, широко, по-хозяйски расставив крепкие ноги. Уп­ругий, плотно сбитый красноармеец.

— Боны ж пикирують,— из-под ла­дони смотрит в сторону города ездо­вой Сулима.— Бачытэ, як ныряють, ба-чытэ!— У житомирца Сулимы длин­ные с кривинкой ноги, лицо открытое, глаза маслянисто поблескивают.

     В синеву неба взлетают один за другим черные клубящиеся столбы дыма, и тут же доно­сятся сотрясающие землю взрывы.

— Что это?

Не помню, кто так спросил. Кажется, весь расчет разом.

— Мабуть, наши лётчики бомбардуваты вчаться,— высказывает предположение Сулима. Этот добродушный человек поднял одно широкое плечо и опустил другое.

— Какая тебе учеба,— возражает Николай Жаднов.— Тут какая-то заваруха, наверно...

     Наши мнения разошлись. Одни поддерживают Сулиму и доказывают, что это происходит именно за Киевом, на учебном авиаполигоне. В конце концов, все сходимся на одном — наши летчики тренируются по бомбомета­нию где-то неподалеку от города.

     А в лагере — боевая тревога. Беспрерывно трубят горнисты, хриплыми голосами кричат командиры «в ружье». Красноармейцы торопливо строятся поротно, побатальонно и, гремя впопыхах подогнанным снаряже­нием, бегут к месту сбора полка. Минута-две — и наша противотанковая артиллерий­ская батарея вливается в общий строй. Стоим, шумно дышим. Глаза устремлены на трибуну, сколоченную на­скоро из досок между тремя густокронными соснами.

      Речь держит комиссар полка Груднистый. Он говорит о том, что гитлеровская Германия без объявления войны вероломно напала на нашу Советскую страну.

— Фашистские самолеты сегодня в четыре часа утра бомбили Киев,— слышится взволнованный голос комис­сара.

     Лицо смуглое от природы, сейчас отливает синевой. На нем, как в зеркале, отразилось его внутреннее состояние: тревога и неверие в происходящее.

     «Вон оно что,— ахнул я, потрясенный сообщением Груднистого.— Как же так? Это-то после подписания с Германией двустороннего договора о ненападении сро­ком на двадцать лет?.. Подлецы они!»

     Я жадно слушал речи выступавших. И сразу — такое зло в душу. Передавил бы всех фашистов вот этими бронзовыми от загара руками. Да как же, я отслужил три года, в августе должен по закону демобилизоваться и ехать на свою Смоленщину. Там у меня отец, жена Мария с сынишкой Вовой. А тут — напала?.. Нет, не ско­ро, видно, вернусь к ним, да и вернусь ли...

 

* * *

 

     Наша 117-я стрелковая дивизия бросками прибли­жается к фронту. Топот множества ног, стук повозок, громыхание орудий, тарахтение грузовиков по шоссе. То и дело слышались команды:

— Шире шаг!

— Ро-та, бе-гом!.-

     А где фронт? В Бресте, Шепетовке или Ковеле?

Никто этого из нас, артиллеристов, не знал. Сидя на орудийном передке, я представлял себе: немцы в синих касках нахально прутся через наши границы, лезут на восток. Они безжалостно топчут засеянные поля, поджигают города и села...

     Всю ночь мы в пути. Порядком утомились, особенно пехотинцы. В предзакатных лучах солнца следующего дня идем по Чернигову.(24 июня) Но грянул сводный оркестр ду­ховой музыки, и мы преобразились. Куда делась уста­лость! Отбиваем строевой шаг так, что гром по городу. Проходим мимо импровизированной трибуны, на ней командир нашей дивизии полковник Чернюгов. Вокруг него человек пятнадцать в штатском. Чернюгов высо­ко поднял правую руку, и до нас доносится его напря­женный голос:

— В бой за нашу Советскую Родину — ура-а-а!

— Ура! Ура! Ура!— мощно перекатывается по пло­щади.

И вновь:

— Бе-гом марш!..

Так весь остаток дня. Потом — всю короткую ночь.

     Боевое снаряжение тянет плечи, И путь проделан немалый: сто двадцать километров до Чернигова, да еще топаем и топаем по шоссе. Ноги гудят, и уже пле­темся шагом.

— В бой надо лететь, а мы идем,— недовольно по­говаривают красноармейцы,

— Крылья бы нам!— горячится Паша Толмачев. Он вытирает пилоткой пот со лба.

     Перед Гомелем привал в лесу. Почти все курят. Поправляем снаряжение, перематываем портянки. По­том, обжигаясь, торопливо обедаем. Если обычно на привалах выступали шутники, рассказчики, то сейчас — тишина. Только слышно, как скрежещут ложки по до­нышкам котелков.

     На опушке нас ждут грузовики. Проворно вкатываем на полуторатонки свои сорокапятимиллиметровые ору­дия — "сорокапятки". По дощатым настилам вводим в кузова лошадей. Потом усаживаемся сами. И помча­лись. Только ветер свистит в ушах, только галька взме­тается за колесами на дороге.

     Рокот моторов в воздухе. Это самолеты. Они бли­же и ближе к нам. На крыльях, фюзеляжах и на хво­стах — красные пятиконечные звезды.

— Цэ ж наши! радостно шумит Сулима.

Но передняя машина вдруг заходит вдоль шоссе, разворачивается и строчит по нашим подразделениям из пулемета. За ней то же самое повторяют и остальные.

— Вот тебе и наши,— передразнивает Сулиму Ни­колай Жаднов.

— Что они делают?— возмущается Паша Толмачев.

— Эй вы, что же это?— угрожающе машет летчикам сорванным с плеча карабином замковый Иван Шведов.— Своих не признаете?..

     Пройдясь вдоль колонн, самолеты отваливают в сто­рону и берут направление на запад.

— Ну, не идиоты же?!— возмущенно-блестит белка­ми глаз Иван Шведов.— В своих стрелять!

— Откуда ты знаешь, что они свои?— смотрит на не­го Паша Толмачев.— Явная провокация. Эти летчики — фашисты.

    Бредут навстречу нам беженцы. Десятками, семьями тянутся по дороге. Вот стройная красивая женщина с распущенными по плечам светлыми волнистыми воло­сами. На руках у нее белоголовый ребенок, на глазах — слезы,

— Спасите, родные, спасите!— умоляет она бой­цов.— Неужели вы не можете?!

Женщина не слышит наших вопросов и твердит толь­ко одно — спасите! Видимо, потеряла она родных и близких, оставила дом и побежала с ребенком на руках.

«А что, если война дойдет до Смоленщины? Тогда и моя жена вот так же окажется на дороге?..»

     Эта внезапная мысль встряхивает меня всего. Тревога за семью перерастает во мне в тревогу за всю страну, за весь народ и болью отзывается в сердце.

— Воздух!— предупреждает Паша Толмачев, вновь заметив черные точки в бирюзовом небе.

     Точки в небе растут и растут, все приближаясь. Теперь слышится гул моторов, и он все усиливается. И вот они—те же самые самолеты с красными звез­дами.

— Ну, честное слово, воны ж наши!— выпаливает Сулима.

— Нашел своих,— насмешливо бросает Иван Шве­дов.— Ты разве забыл, что на митинге говорили? Фаши­сты напали на нашу страну внезапно, поэтому возможно всякое.

     Моторы вновь угрожающе зарокотали, подлетая к нашим колоннам.

Я сорвал карабин с плеча и крикнул:

— По вражеским самолетам — огонь! Одновременно с моим прогремели шесть выстрелов.

     Мы били по самолетам бронебойными пулями. И видим: один вдруг начал терять равновесие. Потом густо-густо задымил и, не подчиняясь воле летчика, потянул книзу, в сторону от дороги. Минута—и он врезается в луг и жарко горит.

— Останови!— барабаню я в крышку кабины водите­ля. Мы все бежим к месту падения самолета. Летчик вы­брался из него и ползет к кустам-

— Немец!— удивленно крикнул Сулима.

— А кому ж и быть, как не фашисту!— бурчит Иван Шведов.

Вмиг обезоружив немецкого аса, мы оттащили его подальше от огня и связали ему руки за спиной. Он ока­зался раненным в ноги.

Пфафенрот!— зову ездового.— Иди, поговори с ним, ты умеешь.

Но беседа у них не состоялась. Фашист дико глядел на нас и упорно молчал.

— Он язык проглотил,— объявил Пфафенрот.

     Фыркнул мотор легковой автомашины, мы огляну­лись и увидели командира полка Витушкина и комиссара Груднистого. Они стояли рядом, комиссар выше коман­дира на целую голову.

— Кто стрелял?— смотрел на меня Витушкин.

— Весь мой орудийный расчет, товарищ подполковник.

Добро, сержант! Это вам зачтется.

— Служу Советскому Союзу!

     Подошла санитарная автомашина, и подполковник при­казал забрать пленного и отвезти к командиру дивизии.

     В Гомеле, переждав очередную бомбежку, мы снова помчались вперед. Все ближе и ближе к фронту. Теперь он действительно был где-то рядом. Навстречу нам шли и ехали раненые красноармейцы и командиры. От них мы узнали, что враг быстро продвигается на восток, что вчера немцы вошли в Жлобин, небольшой городишко на правом берегу Днепра.

     До Жлобина — подать рукой.(27 июня)

     Перед ним в лесу выгружаемся. Автомашины уходят назад, а мы пешим строем, все больше кустами, прибли­жаемся к городу. Железнодорожный и шоссейный мо­сты целы, и по ним хлынули роты в городок. В один миг промчалась по мосту и наша батарея. В узенькой улочке коней остановили, орудия сняли с передков и, обливаясь потом, покатили их за пехотой на руках.

     Впереди, слева и справа от нас, загремели винтовоч­ные выстрелы, им отвечали автоматы и пулеметы с дру­гой стороны. Пули цокали по стеклам, и они со звоном рассыпались. Но бой разгорался вяло. Через минут десять он стал откатываться на западную окраину, потом совсем затих. Немцы, видимо, вошли в городок немногочисленным отрядом и под натиском нашего полка да­ли тягу.

— Преследовать врага!— из подразделения в под­разделение передавали команду.

     Своей «сорокапяткой» мой расчет поддерживает первую роту первого батальона.     Бойцы хлынули вперед. За ними, взяв орудие в передок, помчались и мы. На окраине, у вокзала, остановили коней, Впереди рота залегла, и мы заняли огневую.

— Три красных ракеты, сержант!— доложил Паша Толмачев,

Это значит, противник бежит, и мы должны пресле­довать его.

   ...Ночь застает нас на полпути к Бобруйску, В сумер­ках видим село на пригорке, окутанное черным дымом. Лижут синь багровые клинья пламени. И все поняли: в этом селе фашисты. Надо готовиться к предстоящему бою.

     К нам подходит командир огневого взвода младший лейтенант Трубаев. «Василий Феопентович» — так в не­служебное время мы уважительно называли его. Он тамбовский колхозник, отслужил срочную и остался в Красной Армии. Потом окончил училище и стал млад­шим офицером. Смуглолицый, сероглазый, всегда под­тянутый.

     Трубаев рассудительный, никогда не скажет слова не подумав. Сейчас он присаживается возле нас и прика­зывает позвать сюда командира второго орудия Сергея Болотина.

— Война в моем понятии,— медленно говорит Трубаев,— это, прежде всего работа. Сперва закопаться в землю, закопать технику, потом и воевать. Так вот, ру­беж обороны будет здесь. Огневые для каждого орудия оборудовать в полный профиль...

Трубаев говорит минут десять. Затем он поднимается и добавляет:

— В бою как в бою.

     Он огляделся впотьмах, в задумчивости прошелся у пушек и направился к командиру батареи Андрееву.

— А я ждал, что Василий Феопентович скажет: «В бою, как на учении»,— попытался шутить Иван Шведов.

     Но на этот раз ему никто не ответил; мы все дружно действовали большими саперными лопатами.

 

НА ПОДСТУПАХ К БОБРУЙСКУ

 

     Гречневую густую кашу с душистым сливочным мас­лом мы ели в утреннем тумане. Еще не всходило солн­це. Ели и расхваливали повара. Вкусно приготовил.

Рядом с бойцами завтракал Трубаев. Он и ел медлен­но, старательно разжевывая пищу. Мне хотелось под­сесть к нему поближе и попросту спросить: «Ну как, Василий Феопентович, а? Не щемит сердце перед боем?» Но я молчал.

     После завтрака командир батареи Андреев, комиссар Пархимович повели командиров взводов и орудийных расчетов на опушку ельника, в котором мы ночевали. Указали проступавшее сквозь туман село на пригорке. Это оно ночью полыхало. Местами не было домов, пе­пелища еще курились. И было похоже на то, как мужики по весне собирают и жгут на огородах картофельную ботву. Мы поднимали бинокли к глазам и ни одного жи­вого существа в селе не могли увидеть.

Андреев горячился, ставя перед нами боевую задачу.

     Когда вернулись в расположение батареи, Трубаев по­дошел к моему орудию, постоял с минуту в задумчивости.

— Ты, сержант, как и вчера, будешь поддерживать первую роту, вторую — сержант Болотин.

     Потом он поднялся, заправил карту-двухкилометров­ку в планшетку, поправил пистолет на боку и заспешил к командиру батальона.

     Справа от нас над темными зубцами леса показался раскаленный шар. И тотчас все вокруг засверкало, за­искрилось. Все проснулось и заговорило. Загудели шме­ли в траве, застреляли пчелы, зажужжали жуки в кон­ском навозе. На лугу оглушительно заскрипел дергач. Пронзительно заиграл горнист.

— Тревога!— загорланили дневальные.

— Тревога!

— Тревога!

— По-олк, в боевые колонны!..

     В ельнике наш 240-й стрелковый выстроился поба­тальонно. Витушкин и Груднистый с коноводами проска­кали на гнедых резвых кобылицах в голову колонн.     На­чальник штаба, строгий, подтянутый капитан, отдал рапорт.

— Товарищи красноармейцы, старшины и офице­ры!— послышался звучный голос Витушкина.— Раньше перед нами были макеты фашистов, фанерные танки... Теперь нам надлежит встретиться с живым и хитрым врагом. Настала пора показать, на что мы способны!.. Вон за этим ельником село на пригорке — наступаем на него. Кто-то падет смертью храбрых, а кто останется жив — погонит фашистов на запад!

     Витушкин повернулся в седле, кобылица его заливча­то заржала. Ей отозвалась лошадь Груднистого.

— Полковое знамя — вперед!

     Знаменосец, стоявший в стороне, наклонил древко и сдернул с него чехол. Алое полотнище загорелось в лучах солнца. Как только знамя закачалось впереди, Витушкин привычно выхватил пистолет из желтой кобу­ры, поднял его над собой и крикнул сильно и властно:

— По-олк! За нашу Советскую Родину — вперед на врага!..

     Он выстрелил в воздух. Кобылица под ним взвилась и, храпя, рванулась в галоп. За Витушкиным поскакал Груднистый.

     На краю ельника они осадили коней и пропустили вперед батальоны. На ходу перестраиваясь в боевые порядки, наш 240-й устремился к селу.

     Я сидел на передке орудия и с высоты его присталь­но разглядывал местность. Впереди лежал нескошенный луг в холодной росе, за ним полоса высокой зеленой ржи, потом полоса картофеля, она подходила к самым садам и огородам.Местность открытая, мы были как на широкой ладо­ни. Во весь рост красноармейцы цепочками приближа­лись к озими. И вот начали втягиваться в густую рожь. Я видел только пилотки да поблескивавшие в лучах штыки.

     Немцы обнаружили наступающих поздно. Открыли стрельбу, когда роты уже выходили изо ржи. Из садов и огородов заголосили автоматы. Им ответили винтовоч­ные выстрелы. Потом залихорадило крупнокалиберные вражеские пулеметы. Сухо и отрывисто захлопали мино­меты. Справа и слева у нас вспыхивали и гасли яркие кусты разрывов.

     Над картофельной ботвой поплыли сизые космы ды­ма. Первая рота попятилась и залегла. Бойцы проворно работали малыми саперными.

— Стой!—крикнул я Сулиме.— Орудие с передков, к бою!..

     Хорошо натренированный расчет привел «сорокапятку» в положение «к бою» мгновенно. Ящичный пригото­вил бронебойные и осколочные снаряды. Сулима нахлестывая плеткой, погнал упряжку лошадей в укрытие.

     От обилия рвущихся вокруг снарядов и мин меня бросило в пот. Потом затрясло, словно вдруг подул хо­лодный пронзительный ветер. Но это была минутная сла­бость, которую, видно, испытывали если не все, то очень многие. Я быстро овладел собой и уже командовал;

— Орудие дулом вперед, за мной!

     Ребята толкали «сорокапятку». А я метнулся туда, где залегла 1-я рота. Когда пушка была рядом, у меня уже имелись цели. Торопливо примяв рожь впереди, я позвал наводчика.

— Видишь стреляющий пулемет?— указывал Паше Толмачеву.

— Где, где он?

— Вон, на южной окраине села, под яблоней.

— Цель вижу и понял!

     Паша Толмачев ерзнул к орудию, прильнул глазами к прицелу и лихорадочно начал вертеть механизмы на­водки.

— Готово!

— По пулемету противника!

     Подав полную команду, я с нетерпением ждал сооб­щения наводчика. Наконец он крикнул;

— Готово!

— Огонь!

     «Сорокапятка» резко вздрогнула и плеснула пламе­нем . Латунная гильза со звоном вырвалась из казенника и отлетела, струясь дымком, словно горела. На месте только что стрелявшего вражеского пулемета взметну­лись комья земли.

— Цель!— крикнул обрадовано.— Четыре снаряда, беглый огонь.

     Орудие подпрыгивало; резко хлопая и выжигая пе­ред дулом рожь. Словно гром, вспыхнуло и покатилось «ура». Я уви­дел бойцов первой роты, бежавших вперед с винтовками наперевес. А «сорокапятка» била по другим целям. Я перенес огонь левее. Потом мы стали толкать пушку вперед че­рез борозды картофеля. Паша Толмачев, Иван Шведов,Николай Зорин, Николай Жаднов, я все напряглись, окрыленные первым успехом. От пуль, свистевших на­встречу нам, спасал броневой щит орудия. Вражеские снаряды и мины рвались позади нас. Немцы не догадывались уменьшить прицел и клали боеприпасы в чистое поле.

     Но вот опомнились. В гущу наступающей второй роты угодило несколько мин. Послышались крики и стоны ра­неных. И откуда взялся этот вражеский миномет? Как его не заметил Сергей Болотин? Обежав сады глазами, я вдруг увидел его: миномет бил из ямы между де­ревьями.

— Толмачев, миномет...

— Вижу его, сейчас садану!— перебил меня навод­чик.— Сержант, какой прицел?

— Шесть! Огонь!

     Два метких снаряда — и молчит огневая точка про­тивника. Бойцы второй кинулись вперед, чтобы отомстить за раненых и убитых. Они громко, исступленно кричали «ура» и орудовали штыками.

     А первый батальон уже в селе. Там гремят выстрелы. С другого конца врывается третий батальон. Бойцы бе­гут по улицам, выскакивают на поля.

— Преследовать врага!-

     Огневой вал! Ежегодно к концу лагерного сезона мы учились ходить за ним. Снаряды начисто сносили декоративные домики у нас на глазах, и они дружно горели. Роты, прижимаясь ближе к огню артиллерии, шли за ва­лом... Там он скорее походил на красивый праздничный фейерверк. Здесь огневой вал наяву сметал врага с на­шей дороги. Снаряды пахали землю, кроша фашистов, уничтожая немецкую технику.

И вновь увидел я Витушкина и Груднистого на гнедых кобылицах. Они скакали от батальона к батальону, и ко­новоды галопировали за ними. От взвода к взводу, также верхами на конях носились командир батареи Андреев и комиссар Пархимович.

— Па-па-па!— насмешливо сузил глаза Трубаев.— Чапаевщина-то жива.

— Взять населенный пункт, — указывают командир и комиссар полка на длинное село, домики которого разбежались по взгорку.

     Однако село накрывает огонь вражеских батарей. Гитлеровцы, видимо, решили, что там находятся наши, и не поскупились на снаряды. А фактически накрыли своих. Снаряды разметывают бревна изб, зажигают солому на крышах, перемешивают землю с песком и дымом. Но как только прекращается артобстрел, сразу поднимаются наши залегшие было роты и устремляются одна за другой вперед.

     Мы вступаем в село мимо догорающих вражеских автомашин, которые не успели отойти, мимо исковерканных орудий и минометов, по тру­пам солдат в темно-зеленых мундирах.  Здорово поработала на нас вражеская артиллерия!

     Жлобин и два этих села! Немцы бегут без огляд­ки, бросая оружие и не подбирая раненых. Хорошо, черт побери, когда враг улепетывает изо всех сил!

— Вот как мы даем!—шумит Паша Толмачев.

— Мы им покажем, как надо воевать!— вторит ему Иван Шведов, расплываясь в улыбке.

     Трубаев взглядывает в карту-двухкилометровку. Лицо его оживленно, и только по привычке загорелая кожа на лбу собирается в морщины.

— Бобруйск близко. Завтра, пожалуй, подойдем к нему.

Сулима гонит упряжку лошадей рысью. Ездовой вспотел, на лбу блестят крупные капли влаги. Догоняем вырвавшихся вперед пехотинцев первой роты.

— Ну, штык молодец!— кричит им Иван Шведов,

— Неплохо поработали и пушки-подружки!— отве­чают они.

     Настроение у всех отличное.

     Но вот что-то роты залегают впереди. Смотрю -  не стреляют, а дружно работают малыми саперными. В чем же дело?

— Орудие к бою!— кричу расчету.

     Разворачивает дулом вперед свою «сорокапятку» и Сергей Болотин.

     Позади нас храп взмыленных лошадей. Огляды­ваюсь — командир полка Витушкин примчался.

— Окапываться!— приказывает он.— Впереди — тан­ки врага...

     Трубаев темнеет в лице. Я знаю, что он сейчас ска­жет: «Война — это прежде всего работа..» — и прикажет рыть огневые в полный профиль.

     И не ошибаюсь.

— Нам танки не страшны,— говорю я своим артил­леристам и крепко верю своим словам. И мне верят ребята. Но почему же вдруг так встревожился командир огневого взвода?

 …Подоспев из Бобруйска, немецкие танки рокочущей лавиной накатывались на нас. Они шли в шахматном по­рядке и казались квадратиками мышиного цвета, вписан­ными в зелень полей и луга. Каждый останавливался, выбрасывал язык пламени, потом снова полз и полз в нашу сторону.

     Выстрелы немцев были не меткими. Снаряды то пе­релетали, то недолетали, то уходили в сторону. Не было ничего похожего на артиллерийскую вилку. И это обод­ряло нас-

     Трубаев ушел к командиру 1-й роты. Мы одни наблюдали за движением вражеских машин. Их видели все, и каждый жаждал схватки с ними. Но с приближе­нием танков мое настроение менялось. На душе становилось тревожно.

     «А как мои ребята?— взглядывал я на бойцов расче­та.— Выдержат ли они? Как бы не сдрейфили! Струсят, конечно, если растеряюсь я, их командир. Нет-нет, мне нельзя теряться, нельзя! Если что — двум смертям не бывать...»

     Когда машины со свастикой приблизились на дистан­цию прямого выстрела, я еще раз взглянул на Пашу Толмачева. Что я заметил? Щеки его вдруг сделались бледными, губы мелко дрожали.

     «Вот и струсил,— озлился я на него.— А как же дру­гие? Иван Шведов, Зорин с Жадновым?.,»

     Но раздумывать было некогда. Прибежал Трубаев и хриплым голосом крикнул:

— Взвод, к бою!

— К орудию!— крикнул я ребятам во весь голос. Но Паша Толмачев и не пошевелился даже. Неужели у него сердце в пятки ушло? Конечно же, сдрейфил, Да, это не по фанере палить.

     Я сам припал к прицелу. Глядя в окно панорамы, остервенело вертел механизмы наводки. «Паша осме­леет, это у него так»,— шептал я. Увидел танк с черным крестом на боковой броне и подсек его перекрестием панорамы - Но далеко. И я вновь повел панорамой по полю. Стоп! И почувствовал: горит все в груди.

     «Смелей, смелей действуй!— словно кто-то шептал мне над ухом.— Смелей! На тебя смотрят товарищей!..»

— За нашу Советскую Родину!— крикнул я и с силой рванул на себя рычаг спуска.      

     «Сорокапятка» резко уда­рила. Я подпрыгнул на станине от силы отдачи порохо­вых газов. Сошники вспахали сухой грунт. И только услы­шал привычный щелчок казенника, вновь ловил пере­крестием панорамы машину со свастикой. Опять нажимал на рычаг спуска, вновь станина подбрасывала меня кверху.

— Горит!— вдруг услышал я крик Паши Толмачева. Он пришел в себя и жадно наблюдал за полем боя. Сетку панорамы заволакивал дым. Но я напрягал зре­ние и ловил новый танк.

— Огонь!— кричал мне Трубаев.

— Выстрел!

— Огонь!.-

     Сетку прицела ослепило яркой вспышкой. Это пы­лал танк перед самым орудием. Резким движением механизма я взял правее и наткнулся на другую ма­шину.

— Выстрел!

— Еще один подбили!— различил я голос Ивана Шведова,

— Ничего, подаются!— прохрипел Трубаев. И потом ко мне:— Танки слева, огонь!

Сошники глубже входили в грунт. Орудие теперь подпрыгивало не так высоко, только вздрагивало при выстрелах. Поворотные механизмы действовали безот­казно. Я ловил танки левее, но это уже трудно было де­лать из-за дыма. Вот перекрестие панорамы перечерк­нуло ревущую громадину, я торопливо дернул рычаг спуска на себя.

— Крой их туда-сюда. Сержант!— кричал мне кто-то.

— И этому точка!

     И вдруг я уловил ухом отрывистое дыхание человека рядом, потом голос:

— Сержант, сержант, разреши мне!— Это Паша Тол­мачев. Взглянув на него, уже обычного, я понял; не стру­сил мой наводчик, нет! Просто какое-то оцепенение держало его, как в тисках. Оно прошло. Паша Толмачев в строю!

— Давай!— сказал я, уступая ему место.

     Но наводчик не попал по танку. Кто-то крикнул ему досадно «мазила». Но от второго снаряда вражеская машина дико завертелась среди уже горевших.

— Толмачев, огонь!— надрывал я голос.

     Он ударил еще и к общей нашей радости намертво приковал ту же самую машину к земле. Но за первой покатилась вторая волна вражеских танков.

— Четыре остановили мы, но откуда ещё они берут­ся?— кричал в отчаянии Паша Толмачев.— Словно черти из болота...

— Танки справа!— указывал Трубаев. Он, высунув го­лову из своей ячейки, размахивал связкой ручных гранат.

     Внезапно над нами взревели моторы вражеских са­молетов. Включив сирены, они пикировали на наши огневые. Одна бомба упала рядом, кинув землю, кото­рая тут же и обрушилась на артиллеристов.

— Конец!— простонал Паша Толмачев.— Теперь все... конец...

— Огонь, Толмачев!— выходя из себя, крикнул я. Моя «сорокапятка» ударила еще раз.      Но стрелял уже Николай Зорин, оттолкнувший прочь контуженого на­водчика. У Паши Толмачева из одного уха показалась кровь. Однако он скоро вновь сидел у прицела. Уши заткнул ватой; наводчик теперь кричал громко и требо­вал быстрей заряжать орудие.

     Паша Толмачев стрелял, но часто снаряды попадали в уже горевшие танки. Он сросся с прицелом, впаялся глазами в него. И вдруг он завопил;

— Сержант! Снаряды!

     А их уже не было. Паша Толмачев рванулся к заряд­ному ящику — ящик был пуст.

— Гранаты к бою!— командовал Трубаев, и сам пер­вым швырнул связку под колеса бронемашины.

     Рассыпавшись по щелям, мы метали под гусеницы танков связанные ручные гранаты. Потом и их не стало. К счастью, ослаб и напор танков. Стрельба слышалась левей и правей нас, там выли вражеские самолеты, за­крывая собою солнце.

Трубаев, потный и пыльный, вылез из ячейки. При­гнувшись, побежал туда, где недавно был командир роты. Скоро он вернулся. Взглянув на него, я понял — слу­чилась беда.

— Отходить.

— Куда?

— Вдоль железки,— махнул он рукой.

— Да почему же отходить?

— Мы ведь остановили танки, — вмешался Иван Шведов.

— Так другие не остановили... Выполнить приказ отступать оказалось не так-то просто. Боевые оси колес орудия забились песком и глиной, не сводились станины.      Потом на огневую прибежал Сулима и сооб­щил, что Пфафенрот убит, что лошади посечены оскол­ками снарядов.

— Орудие катить - на руках!

     Мы оттащили «сорокапятку» на пригорок. Взглянув на деревню, поняли, почему так помрачнел Трубаев. Из нее медленно выползали немецкие танки, и бока их блестели в лучах предзакатного солнца.

     А у нас нет снарядов. Как же драться с ними? Пушка без снарядов — не пушка. Снова схватившись за оттопы­ренную станину, я толкнул ее. Другую станину подхватили ребята. И «сорокапятка» легко покатилась под гору.

      Только мы перебрались за железнодорожную на­сыпь, как из-за леска выкатился черный бронепоезд (15.30 6 июля). Поравнявшись с нами, он стал двигаться медленнее и открыл стрельбу по ползущим из деревни танкам.

     Трубаев обнаружил в кустах брошенную полутора­тонку. Сыскался и водитель. Прицепив к ней пушку за одну станину и другую, подвязав вожжами, мы взобра­лись в кузов. В сумерках снова вкатились в Жлобин.

— Вот и нам пустили кровь из носа—вздохнул Тру­баев.

— Но почему же не было снарядов?— спросил я у него.— Если бы они были, то мы еще дрались бы.

— Не подвезли,— опустив голову, сказал командир взвода.— Ну ладно, на левом берегу становимся в обо­рону. Пошли выбирать огневые.

 

ЗАРЕВО НАД ЗЕМЛЕЮ.

Мы окопались на левом, пологом берегу Днепра. На противоположном, крутом — Жлобин, и в нем гитлеровцы. Железнодорожный и шоссейный мосты взорваны. Все мы переживаем первую неудачу — отступление нашей 117-й стрелковой дивизии. Подсчитываем потери. Они велики: половина личного состава. Убит командир полка Витушкин, пропали без вести командир и комиссар нашей батареи.

Горячо, запальчиво спорим между собою, почему так получилось.

— Командира дивизии потеряли и командира полка, командовать некому было, вот и результат, — доказывает Иван Шведов.

— По-твоему, выходит, только в нашей дивизии срыв? — сердито спрашивает Трубаев.

— Только! — упрямо стоит на своем замковый.

— А в газетах что пишут? — шуршит бумагой Павел Толмачев перед носом у Шведова. — Фашисты окружили наших под Белостоком, овладели Ригой, подходят к Минску...

Я мысленно вижу перед собой пережитое. Да, враг оказался сильно вооруженным. А мы... Не успела развернуться и не поддержала нас полевая и крупнокалиберная артиллерия. Не было видно советских самолетов в небе над полем боя. Несколько танков БТ-7 сгорели вмиг, не достигнув переднего края. Немецких же танков было видимо-невидимо. В общем, организация боя и обеспечение оставляли желать лучшего...

— Я вот сопоставляю факты, — тяжело раздумывая, не спеша говорит Трубаев, ставший теперь командиром батареи. — Возьмем только этот год. Февраль — высадка гитлеровцев в Триполи, прибытие в Северную Африку генерала Роммеля. В начале марта немецко-фашистские войска вступили в Болгарию. В апреле захватили Югославию и Грецию... Что все это значит, а?

Трубаев медленно оглядывает бойцов. Те молчат. Затянувшись дымом, командир батареи продолжает с хрипотцой:

— А это значит, что фашисты взяли в свои руки всю Западную Европу, всю ее промышленность. Вот откуда у них мощь берется. Трудно сдержать такую силу, но мы выстоим и победим. Это факт! Победим потому, что любим свою Родину, а это удесятеряет силы. Наполеон в свое время даже Москву брал, а что в конце концов получилось?.. — Трубаев снова усиленно затягивается табачным дымом. — Каша заварена, и, надо сказать, заварена круто. А расхлебывать нам... Ладно, хватит молоть языком, — обрывает он свою импровизированную беседу. — Пора делом заниматься. К орудиям!..

 

     Оборона! Что это такое? Стоять на месте и швырять­ся снарядами через Днепр? Когда немец не лезет — при­пухать в блиндажах?

     Совсем не то. Так может думать только фронтовой обыватель, не обеспокоенный ходом событий, собствен­ной судьбой, судьбой своей Родины. Ему все равно. В мирное время военный обыватель говорил: «Солдат спит, а служба идет». Теперь он рассуждает не новей: «Где и поспать, как не в обороне»,

     А Трубаев смертельно ненавидел военную обыватель­щину. Ни в мирные, ни в боевые дни не ждал он легкой победы.

     Паша Толмачев, Иван Шведов, Степа Сулима частень­ко роптали.

— Ну, выкопали блиндаж,— доказывал Толмачев, рассматривая ладони в подушках мозолей,— накрыли в четыре наката, засыпали землей, замаскировали — и хватит. Какого же хрена еще?

     Тогда Трубаев усядется поудобней, брови нахмурит, пистолет поправит и начнет:

— Я, товарищи бойцы, тамбовский колхозник, сомятниками раньше называли нас... Бригадиром был, это до призыва в армию. Если хотите знать, у меня и прозвище имелось — «Васька Труба». Все, бывало, так и говорили: «Бегу к Ваське Трубе лошадь попросить, завтра надо на базар съездить в Староюрьево...»

     Паша Толмачев нахлобучивает пилотку. Сулима бро­сает сопеть, Иван Шведов молчит. Знаем: командир взводе, вновь станет говорить «война — это рабо­та»...

— А крестьянствовать — значит вкалывать в поте ли­ца,— продолжал тихим, спокойным голосом Трубаев.— Если, конечно, желаешь с хлебом быть...

— А какое отношение война имеет к крестьянской работе?— спрашивал вдруг Николай Зорин.

— Прямое, — поднимал голову Трубаев. — Урожай радует хозяина, если он поработает поплотней. Победа на фронте придет к тому, кто хорошо попотеет перед боем. Вот ваш блиндаж,— Трубаев обводил глазами на­каты,— он прочен, надежен, но он же один. Огневая с круговым обстрелом — тоже одна. Стрельнете вы по немцу конопатому разок-другой, и засекут вашу огне­вую. Противник подготовил данные и накрыл ее. А что после этого тут будет, представляете? Человечья тушен­ка. Пожалуй, и накаты не спасут, А вот если вы с запас­ной позиции огонька дадите, потом спрячетесь на основ­ной, то хрен вас немец найдет!

— Надоедает же копать,— виновато смотрит Иван Шведов.

— Ось,— протягивает Сулима руки,— уси ладони в мозолях.

— У кого еще есть мозоли?—спрашивает Трубаев.

     Кряхтел, ворочаясь на месте, Паша Толмачев. Шле­пал по ладони пыльной пилоткой, из которой песок ле­тел в разные стороны.

— Под Киевом, в Броварах копали... потом все бро­сили. Перед первым боем за Жлобином — всю ночь ко­пали, поспать некогда было. Утром все бросили.» И эти позиции оставим.

— Конечно  же,   оставим,— соглашается  Трубаев.— Получим приказ и эти огневые покинем. Но зато мы тру­пами не ляжем, а будем драться с фашистами...

     Трубаев, как всегда, оставался прав, И на этот раз его доводы были убедительны.

— Зови Болотина сюда,— кивнул он мне.— Пойдем на рекогносцировку местности...

     Вторая ночь проходит в работе. А утром мы стреляли по новой цели - миномету противника. Паша Толмачев с первого снаряда подрезал цель, потом уничтожил ее тремя осколочными. И только мы успели увезти пушку с запаски, как услышали свист и грохот летящих и рву­щихся снарядов. Кверху летели кусты, деревья, шматовья луга. Местность заволокло ползучим дымом. А немцы все молотили и молотили нашу запаску.

— Ничего,— от уха до уха улыбался Иван Шведов,— покидай, покидай в пустое место снаряды, поменьше их станет!

— Обманулы дурнив,— усмехался Сулима. Он те­перь стал ящичным.

— А если бы по основной позиции так?— посматри­вал на артиллеристов Трубаев.

— Тут бы винегрет был,— проговорил Паша Толма­чев.— Такой, что хоть ложку бери.

 

     ...Так мы простояли семь июльских дней. На восьмые сутки ночью нас бесшумно сменила вновь прибывшая с Волги дивизия. После одного ночного и затем дневного перехода мы оказались в Буда-Кошелеве.(12 июля). Только здесь, в этом густом лесу, вольно ходили во весь рост. Хотя тоже ныряли в нарытые щели, на лес налетали немецкие бомбардировщики.

     Пока мы пополнялись людьми в Буда-Кошелеве, на­ши войска переправились через Днепр и выбили немцев из Рогачева. 240-й стрелковый полк бросили им на по­мощь. Мы подходили к Рогачеву. Городок лежал весь в развалинах. Дымились пепелища, ветер раздувал тлею­щие головни, и они вспыхивали пламенем.

     День выдался пасмурный. Шла морось, и небо было все в серьгах, низко нависавших над землей тучах. Вра­жеские самолеты не летали. Мы воспользовались этим и немедленно принялись окапываться. К вечеру прочно зарылись в землю.

Ночь прошла спокойно. Но назавтра было хлопотней. Небо некстати просветлело, и нам пришлось туго. На ог­невые, расположенные близко у наведенных мостов, то и дело самолеты сыпали бомбы.

— Цэ ж бисови души,— ругался Сулима.

— Чертовы кумовья,— поправлял его Иван Шведов. Вечером по приказу мы снялись с позиций. Полку была поставлена новая боевая задача: выйти к Довску и преградить дорогу вражеским частям, прорвавшимся в Быхове и направляющимся на Гомель.

     Выслав вперед разведку, полк шел ускоренным мар­шем. Когда подошли к Довску, то убедились, что он был захвачен немцами. 23.07.1941

     Отсюда на Гомель устремилась лавина гитлеровских танков, бронетранспортеров, мотопехоты. С воздуха путь ей расчищала авиация. На рассвете одного из дней конца июля мы выскочили из лесу и оказались в Пропойске.

     На центральной площади местечка к Трубаеву под­скочил советский генерал.

— Отступаете?— закричал он, размахивая пистоле­том.—Вон туда гоните, навстречу танкам!.. Нечего от них прятаться!

     Трубаев хотел что-то сказать ему, но не решился.

— За мной!— крикнул он и вскочил на передок первого попавшегося орудия. Упряжка помчалась по каме­нистому большаку в высоких столетних березах.

     Километрах в пяти-семи от Пропойска мы начали спу­скаться с пригорка и увидели впереди вражеские машины. Они стояли на большаке и на обочинах, замаскированные зелеными ольховыми сучьями.

     Трубаев подал команду «к бою» не голосом, а услов­ным знаком. Наскоро отцепив «сорокапятки» от перед­ков, мы развернули их дулами вперед. Шесть орудий — мое, Храпача, Болотина, Смолякова, Амеличева и Дегтяря. И не успели заряжающие вогнать по бронебой­ному, как танки дали залп. «Сорокапятка» Храпача зазвенела от рассыпавшихся осколков. Артиллеристы чудом уцелели за броневым щитом.

     Паша Толмачев сумел выстрелить по ближнему тан­ку, и вражеская машина задымила, потом все гуще. Еще минута — и она охвачена пламенем. Вновь резкие вы­стрелы. Это бьют по танкам Смоляков, Болотин, Амеличев, Дегтярь.

Взревев, танки пятятся и исчезают в кустах. На доро­ге—ни одной вражеской машины, кроме горящей.

— Это маневр,— крикнул разгоряченно Трубаев.— Они хотят заманить нас в лощину и там расстрелять, как котят. Внимание! Зарядить пушки бронебойными и ка­тить за мной станинами!

Когда мы окапывались за бугром, Трубаев ахал:

— Надо ж, лоб в лоб столкнулись с танками. Еще бы они дали залп — ни одной пушки у нас не осталось бы... Ну, быстрей работать, быстрей!

     Мы не понимали, почему немецкие танки в течение всего дня больше не предприняли ни одной попытки двинуться на Пропойск.

— Они напугались нашего огня!— говорил Иван Шведова.

— Точно!— поддерживал его Паша Толмачев,— Шесть пушек — это, брат, сила.

— Великая сила — пистолеты на колесах,— задумчиво улыбнулся Трубаев.

     Но Иван Шведов резюмировал по-своему:

— Факт, что сила! Во, один танк прикипел, а в нем три фрица. Ни один не выскочил, все поджарились.

— Танки могут двинуться в обход,— высказал опасе­ние я.— Хоть вон там,— указал на дорогу справа, вы­скользнувшую из леска и пересекавшую неширокий луг.

     Этот накатанный колесами проселок заметил и коман­дир батареи. Торопливо расстегнув планшетку, он раз­вернул карту.

— Там же второй батальон нашего полка.— Поглядел на меня и начал сворачивать карту.— И ты, сержант, крой к нему со своим орудием, там же танкоопасное направление. А тут,— кивнул он на шоссе,— зениток по­натыкано, аж тесно от них,

     ...Утро нового дня. О, немцы точны. Ровно в девять их танки вытянулись в колонну по большаку. Впереди — тя­желые, за ними — средние, В конце колонны — легкие и бронетранспортеры. Помешкав с минуту, они задрали хоботы орудий. Секунда — и грохот орудий метнулся по лесу. Потом взревели моторы, машины качнулись и за­гремели по булыжнику.

     Мы вшестером с замирающими сердцами следили за вскипающим боем на подступах к Пропойску. Кровь приливала к вискам, кидало в жар. Танки шли плотно, припадая на выемках. На миг остановились, с концов орудийных стволов срывались космы пламени. И вновь они шли и шли, наводя ужас.

— Да что же это, ребята, а?— широко раскрытыми глазами смотрел Паша Толмачев.

     Танки идут на сближение. «Сорокапятки» плеснули в них огнем. Передний вздрогнул и задымился. Второй и третий остановились. Прикрывшись дымом, как щитом, они принялись палить из орудий. На них напирали другие машины.

— Тяжело нашим «сорокапяткам»,— задыхался я от ярости.

     Так длилось семь-десять минут. Потом танковая ко­лонна поломалась. Машины спешно сползали с шоссе влево и вправо. Рассредоточивались для фронтального удара. Этим они сбили с толку артиллеристов. Ребята, как заметил я, растерялись. Им трудно было целиться из-за берез и кустов.

     Но тут втянулись в бой зенитные батареи, поставлен­ные на прямую наводку. Зенитчики стреляли по танкам в упор. Ни на минуту не умолкали и «сорокапятки»,

— Нет, не остановить их,— Паша Толмачев скрипел зубами.—-Они ж прутся, как очумелые.

— Как звери взбесившиеся,— добавил Иван Шведов, И тут же помечтал;— Сейчас бы сюда такие противотан­ковые орудия, неуязвимые, чтобы они сами гонялись за этими крестатыми паразитами и расстреливали их, как кроликов!

     Мы досадовали, что торчим здесь, в стороне. Зачем Трубаев сунул нас сюда? По этому проселку и автомат­чики не идут.

— Сержант, а сержант,— умоляюще смотрел на ме­ня Паша Толмачев.— Давай поможем нашим, перекатим пушку вот туда, ближе к большаку и вдарим по фаши­стам с фланга! А?

— Давай!

     Меня, словно ветром, гнало к большаку. В схватку. Стоять в стороне и не помочь своим — преступление! Выбрав огневую, я подал команду перекатить,

— Орудие готово!— доложил Паша Толмачев.

— Бронебойным — зарядить.

     Куда попал первый снаряд — я не уследил, Но распа­лившись, кричал Паше Толмачеву:

— Огонь!..

— Ось цэ добрэ!— восторженно вскричал Сулима у меня за спиной.— Прямо, туды йому в бик!

     Теперь и я увидел вспыхнувший жарким пламенем танк. Но он не остановился. Вырвавшись из берез, танк понесся по чистому полю, словно с цепи сорвался.

— А-а, водитель огонь хочет сбить.

— Не дать! Паша, еще ему бронебойный в бочину!

— Выстрел!

— Вот это точность!— восторгался Иван Шведов.

— Теперь этому капут!

— Танки справа!— не своим голосом закричал Ни­колай Жаднов.

     Повернувшись, я увидел три вражеские машины. С зелёными ветвями на броне, они свалили с большака и низи­ной, стараясь быть незамеченными, катились в нашу сторону. «Надо сменить огневую!» — мелькнула у меня мысль.

     Пока перекатывали «сорокапятку», укрепляли сошни­ки станин в грунте, потом расчищали сектор обстрела, танки уже были поблизости. Шли фронтально, словно на параде. Потом остановились и стали раскачивать стволы орудий.

«Наводят,— догадался я.— Сейчас дадут залп». И я не ошибся. Там, где только что была огневая, взметнулись три огневых куста разрывов. Близко от нас зловеще про­свистели осколки.

     Танки продолжали движение, теперь мимо нас, выстав­ляя уязвимые места. Меня затрясло от радости.

— Паша, по первому — огонь!

— Выстрел!

— По второму — огонь!

— Выстрел!

— По третьему!

     Но третий опередил нас. Перед самым дулом «соро­капятки» заклубились дым и земля. Осколки ливнем плес­нулись в броневой щит орудия.

— Ах, они!,.— Паша Толмачев наугад довернул ствол и нажал на рычаг спуска. Раздался выстрел. Когда дым отнесло ветром, мы вновь увидели танки: один вертелся на месте с перебитой гусеницей, другой был уже возле большака. Третий будто сквозь землю провалился. Одна­ко разглядывать, где он, недосуг.

— Паша, добить остановленный танк!

— Сейчас я его! Толмачев вновь ударил-

     И тут же над нами раздался устрашающий свист.

— Бомбят, ложись!

     Кинувшись камнем в канаву рядом, я прижался к земле.

     Бомба тряхнула деревья, как яблони. Песок, луговые комья, ольшаник и ельник взлетели в небо и оттуда с шу­мом обрушились на огневую. Я оглох.

«Накрыли,— билось сердце.— Накрыли, сволочи...»

     Потом поднял свинцовую голову и долго водил во­круг бессмысленными глазами. Медленно приходя в се­бя, отплевывался песком. Во рту было горько.

«Сорокапятка» лежала перевернутой, и одно колесо вертелось, как заведенное. Паша Толмачев на дне неглу­бокой канавы неуверенно как-то мотал головой, и с нее ссыпалась сухая земля. Иван Шведов промывал глаза в луже и на чем свет стоит матерился. Николай Зорин извлекал из карманов Жаднова документы: тот лежал с разможженной головой.

     Откуда-то взялся Трубаев, Он что-то говорил, но я не слышал. Понял: кивками головы делает знаки отхо­дить. Почему же?.. Сулима уже подогнал упряжку лоша­дей. Пошатываясь, мы берем пушку и шворневой лапой соединяем с передком.

Окончательно я пришел в себя только вечером, когда батарея была в густом хвойном лесу за речкой.

    Очухался и Паша Толмачев. Мы осмотрели пушку, смыли с нее грязь, вычистили канал ствола и смазали легким слоем автола. И наш «пистолет на колесах», как прозвал «сорокапятку» Трубаев, был вновь готов к бою.

 

     ...С грузом свинца на душе отходили к Гомелю. Тру­баев ехал на повозке хмурый и молчаливый. В бою за Пропойск батарея потеряла командиров орудий Храпача и Дегтяря, многих рядовых артиллеристов. А ещё рань­ше были убиты Витушкин, Андреев, Пархимович...

     Нас настигали вражеские бомбардировщики, Согнав лошадей с  дороги, бойцы отбегали и падали в кюветы, канавы, выемки и отлеживались там, Когда поднимались, чтобы вновь ехать, налетали «мессершмитты» и строчи­ли из пулеметов. Разрывные пули цокали рядом, как град. После каждого такого наскока воздушных пиратов санитары грузили на повозки и двуколки раненых. Тут же, у дороги, хоронили убитых.

     В Добруше Трубаева вызвал к себе командир перво­го батальона. Размахивая вороненым пистолетом, он сипло кричал:

— Хватит сдавать врагу город за городом! Костьми все ляжем, а не пропустим фашистов через Ипуть!

— Есть занимать оборону!— повторил приказ Тру­баев, четко повернулся на каблуках и бегом пустился в батарею.

     Силы у нашего 240-го были уже не те. Бойцы измуче­ны беспрерывными боями и отходами, на вооружении — винтовки, несколько станковых и ручных пулеметов, один полковой миномет. Плюс наша противотанковая батарея без двух орудий. Но смертельная ненависть к врагу ки­нула нас и в эту неравную схватку.

     До вечера Трубаев водил нас пополю западнее горо­да. Выбирали удобные, выгодные позиции. Каждый коман­дир самостоятельно. Трубаев только делал критические замечания по принципу: семь раз отмерь, один раз отрежь.

К закату жаркого солнца места для пушек были на­мечены на западном склоне горы, В тылу у нас оставал­ся высокий глинистый обрыв над рекой Ипуть, слева — большак из Гомеля, правее — лес и огибающая его река в болотистых берегах, а впереди, за хвойным лесом — село. Оттуда и ожидали мы танки немцев.

     Добруш со своей знаменитой на всю Белоруссию бу­мажной фабрикой притаился, словно замер в низине. Трубы не дымили, люди попрятались.

— Значит, так: огневые — в полный профиль,— преду­преждал нас Трубаев.

      В ожидании боя он оживился, широко шагал по густому цветущему клеверу.

     Как только солнце скрылось за лесом и на землю вместе с прохладной росой упали сумерки, мы вывезли пушки на огневые. Привели их к бою, все вооружились лопатами. Часов до двенадцати ночи швыряли сыпучий песок на брустверы, разравнивали его и маскировали зеленью. В полночь поужинали сухарями и чаем, немно­го поспали. Когда яркие лучи вновь протянулись над притихшими соснами, мы все уже были на ногах.

     Старшина приволок термос горячего борща и вто­рой — каши. Мы аппетитно ели и скупо шутили,

— Давай, Паша, закладывай погуще в казенник,— бормотал Иван Шведов,— а то начнется бой, и как зо­вут, позабудешь.

— Ничего, не боись,— дружелюбно сказал волжанин.—  Мы не того, не из трусливого десятка.

     Толмачева передразнил Сулима:

— Отец Ондрей огрел отца Онуфрия оглоблей!

     А мне было не до веселья. Ни борщ, ни теплая греч­невая каша не согревали. Видимо, знобило меня от какого-то недоброго предчувствия. Но какого же? Смерти не боялся и был готов к ней, а что может быть страшнее ее на войне?

     Завтрак кончился. Забрав термосы, старшина ушел. Я взял бинокль, карабин и забрался в свою ячейку, от­рытую в метре от левого колеса пушки. Принялся наблюдать за передним краем. Земля словно дышала. От теплых испарений, наполнявших ячейку, мне стало лучше, успокоился.

     Трубаева вызвали в Добруш к командиру батальона, И как только он ушел, воздух над лесом наполнился отдаленным гулом моторов. Справа над нами появилась «рама» — самолет-разведчик с двойным фюзеляжем. Он повертелся над городом, сбросил бомбы и беспрепят­ственно улетел.

— Ну, всё выглядел, теперь жди бомбардировщи­ков,— проговорил Иван Шведов.

     Но бомбардировщики не показывались. И тогда за­рокотали моторы в село, за сосновым бором. Несомнен­но, это были вражеские танки.

— Девять уже,— взглянул на часы Паша Толмачев.— Фрицы всегда начинают в это время.

— Теперь держись, русский Иван,— шутливо бросил Шведов,

     Да, немцы и на этот раз оказались точны. Прогрев моторы, танки двинулись. Скоро они показались на дороге. Потом ушли с нее вправо, и гул моторов совсем умолк

— Что они затевают?— забеспокоился Иван Шведов.

— Маневр,— безразлично бросил Паша Толмачев, Мы переглянулись. Действительно, что затевали нем­цы? Но это была очередная хитрость врага, примененная с целью вызвать движение на нашем переднем крае и таким образом обнаружить нас. Усилили наблюдение. Танки опять показались, теперь уже на опушке и на дороге. И тоже замаскированные зеленью. На этот раз, не­медля приняв боевой порядок, они грозно двинулись на город. Я видел в бинокль: люки у машин плотно за­крыты, пушки нацелены. Стволы их закачались, и на дуль­ных срезах начали вспыхивать хлопья огня.      Не останавли­ваясь, танки стреляли куда попало.

— Приготовиться к бою!— крикнул я ребятам.

     Как только вражеские машины приблизились, наша батарея дала по ним меткий залп. Два танка загорелись. Остальные замешкались, создавая пробку. Воспользо­вавшись этим, мы дали еще один залп. И вновь две ма­шины зарылись в пыли и окутались дымом. Они верте­лись на одном месте, пока не вспыхнули от новых броне­бойных снарядов.

     Другие машины! попятились и скрылись за соснами. На мгновение мы почувствовали облегчение, ободрились. А Иван Шведов предупредил:

— Надо бы нам в ячейки, сержант. Сейчас их артил­леристы возьмут на вилку.

— Ум это точно!— подтвердил Паша Толмачев.

     Так и было. Из-за леса засвистели снаряды. Они мо­лотили клевер метрах в ста перед нашими огневыми. И так, что песок в наших сооружениях осыпался со стен. Еще налет, еще, еще…

     На наше счастье тяжелые фугасные снаряды рвались на пустом поле. Иван Шведов, глядя на вспышки, глубо­комысленно изрек:

— Тот снаряд, что свистит, мимо летит, его не бойся.

— Ты сам не свисти,— заметил не любивший таких истин Николай Зорин.

— Я говорю точно...

     Новая партия танков показалась из деревни, как толь­ко умолкла вражеская артиллерия. Окрестность напол­нилась леденящим душу гулом. Теперь били из танков по нашим огневым; на дульных срезах пушек, как мол­нии, свирепо сверкали струи огня.

— Расчет, к орудию!— скомандовал я, когда машины поравнялись с горевшими.

     Привычно щелкнул замок, значит, в казенник вошел патрон с бронебойным снарядом. Но, взявшись за рычаг спуска, Паша Толмачев вдруг резко дернулся и медлен­но отвалился от прицела. Тут же ничком сунулся на ста­нину и Николай Зорин, обливаясь кровью.

     Не раздумывая, я выскочил из своей ячейки и кинул­ся к прицелу. Он был раздроблен. Не целясь, рванул рычаг на себя. Пушка нервно подпрыгнула, окутавшись дымом. На миг меня ослепило. И тотчас же я почувство­вал, как что-то горячее ужалило меня в шею. Поднес руку и отхватил ее: на ладони была густая липкая кровь.

     Внезапный лязг гусениц рядом вновь загнал меня в глубокую ячейку. Пригнулся, разгоряченный и смятен­ный ударом этого танка. А он чертом вертится и воет надо мной. Сдавливает, обрушивает зыбкие стены ячей­ки. Вот-вот гусеницами снимет мне череп.

     «Вот когда все... Тут, в этой могиле, вырытой собст­венными руками... Неужели?.. Как глупо все. Лучше бы под танком со связкой гранат!..»

     Холодный пот окатил меня. Не чувствовал боли ран. Жар, нестерпимый жар охватил тело после тряского хо­лода. Я был засыпан с головой. И слышал - танк все вертелся надо мной, буравил землю, добирался до мое­го черепа. «Связкой бы гранат тряхнуть его!..»

     Потом, не помню через сколько времени, все затих­ло. Песок набивался за шею, лил к мокрому телу, щекотал.

     «Ужасный, бесславный конец,— стучало сердце.— Толмачева и Зорина сразу. Со связкой бы гранат под танком...»

     И вдруг почувствовал, как постепенно возвращаются ко мне силы, Я задыхался без воздуха. Песок во рту, в ушах, на зубах, за гимнастеркой. Песок режет глаза. Но я начинаю шевелить руками, я ощущаю силу в плечах.

     Поднимаю и опускаю плечи. Толкаю песок, сдавливаю. Однако ничего не получается. Надо отдохнуть. Зачем попусту расходовать энергию. С минуту не шевелюсь. Потом  напрягаюсь и действую руками. Сжимаю кулаки и ими бью в сыпучий душный песок.

     После неоднократных толчков кулаки мои выскаки­вают на свободу! Воздух! Хлынул воздух! С какой жадностью я вдыхал его! Всей грудью! Но еще не вылез из земли: опасливо поглядывал по сторо­нам. Вдруг немцы рядом?.. Протирал глаза, отплевывался песком.

     Первый звук, коснувшийся моего слуха на земле, был все тот же пугающий грохот вражеских машин. Но теперь они шли в стороне, по дороге на Добруш.

     Сгущались августовские сумерки, и движение на до­роге прекратилось. Надо мной установилась тишина. Только в городе что-то гремело. Иногда раздавались автоматные очереди, и все опять замолкало.

     Я взглянул на небо. Оно было заткано синим барха­том, на котором очень ярко выделялись желтые звезды. Пригляделся: каждая звездочка мигала по-своему: то го­лубым, то бледно-розовым, то зеленоватым светом.

     Еще ждал, закрыв глаза и слушая. А когда вновь проглянул, то увидел поздно взошедшую луну. Бледным сиянием она обливала все поле, лес и город.

     «Пора выбираться из могилы»,— решил я. Упершись руками в бруствер ячейки, подтянулся немного. Потом еще, еще и выбрался на помятый клевер. Блаженно и счастливо растянулся на нем, пахнущем душистым нек­таром. Полежал, собираясь с мыслями, потом поднялся на ноги.

     Первое, что бросилось мне в глаза,— зарево над зем­лею. Широкое и зловещее. Потом в его отблесках уви­дел сплющенную «сорокапятку» и рядом размолотые тела Паши Толмачева, Николая Жаднова, Коли Зорина. — Ну, прощайте, товарищи и друзья… А Иван Шведов, Степан Сулима? Что с ними? Нашел их ячейку, заглянул в нее — пуста.

     «А Трубаев как же? Где он был, когда батарея начала драться с танками?.. Да, его же вызвал командир батальо­на в Добруш...»

     Не спеша побрел по безлюдному полю. В ногах пу­тался нескошенный клевер. Он пах медом. В голове шумело, и  хотелось спать. Перед слипавшимися глазами все мельтешило. И вдруг обессилел. Дотянувшись до куста, упал, как подкошенный.

     Поднялся утром и пошел к реке. Разделся, полез в воду. Наклонился и увидел свое отражение в ней: го­лова была в густом инее. Не паутина ли налипла, пока спал и пробирался кустами? Провел ладонью по воло­сам — ничего подобного.

     Переплыл Ипуть, на берегу подобрал оброненный кем-то противогаз. В нем оказался пакет с бинтами. Про­мыл раны на шее, перевязал их и побрел лесом.

    Высокие, корабельные сосны отливали бронзой стволов. Наткнулся на бойцов своего 240-го стрелкового полка, их было не более батальона. Две «сорокапятки» тянули по глухим топким тропинкам кони. Впереди все так же, как и к Добрушу, ехал на повозке Трубаев. Заме­тив меня, обмотанного бинтами, соскочил с телеги, под­бежал.

— Из могилы вылез?— немигающими серыми глаза­ми уставился на меня.— Как же ты?.. Ведь я видел, как над тобою вертелся танк…

— Значит, плохо вертелся.

     Подошли Иван Шведов и Степан Сулима. Глядели на меня и не верили своим глазам.

— Вот, из всего расчета теперь нас только трое... Но наша 117-я стрелковая дивизия была жива. Она двигалась на Брянщину. И я крепко верил: мы поквитаем­ся и за павших товарищей, и за мое живое погребение.

 

В БРЯНСКИХ ЛЕСАХ

     Август — последний летний месяц. Но он, как и июль, жарок и нерадостен. Раны на шее и на спине хотя и беспокоят меня, но все же подживают. А вот раны сердца?.. Они ноют, не дают ни минуты покоя.

     И есть над чем задуматься. Бронетанковые и механизированные полчища гитлеровского фельдмаршала фон Бока на западном направлении, окружив группу советских войск возле Минска, уже надвигаются на Смоленщину. Они вошли в Витебск, Оршу, Могилев. Мы вот оставили Гомель. После Добруша пробираемся глухими лесными тропами.

     Немцы боятся углубляться в леса и нас не преследуют. Они продвигаются лишь по полотну железной дороги на Вышков и по грейдерному большаку — на Злынку.

     Темно, хоть глаза выколи. Густой запах хвои напол­няет воздух. Приминая молодую поросль, движется наш 240-й стрелковый полк.

     На возах — катушки провода, телефонные аппараты, какие-то ящики, мешки и прочая поклажа. Все громозд­кое, неуклюжее. Стянутые веревками, возы грузно пере­валивались на ухабах.

     Мы плетемся за орудием Сергея Болотина. Мой зем­ляк Шведов «допекал» Сулиму.

— Слышь, Степа, ты жинку маеш?—спрашивал Иван Шведов.

— А навищо тобы цэ?—вяло переспрашивал Сулима.

— Да так... промежду прочим.

— Щэ.., не маю.

— Ну, молодец,— оживлялся Шведов.— А то наш сержант,— он наклонялся к уху украинца и шептал тому так, чтобы я слышал,— женатый. Во, идет, а у самого душа в Мытишине... Про Маруську с сыном все думает..

«Ишь, каналья,— поворачиваю голову.— Теперь за меня берется. Ведь и самому, чувствую, не легче, про свое Истомино гадает, про стариков».

— Ладно, Ваня,— прерывал я его.—Нечего посыпать раны солью.

     Теперь идем молча. Впереди кашляет Трубаев. Слы­шен его хриплый голос:

— Эй, Пашин, кури в ладонях!

     Пашин один остался из орудийного расчета Дегтяря. Он высокий, плечистый. На гимнастерку с карабином на­кинута плаш-палатка. В ней Пашин кажется в темноте горой.

     Трубаев ехал на повозке. На плечах у него шинель внакидку. Я видел, как еще с наступлением сумерек он натянул ее на плечи. Вздыхает. Ворочается. Потом за­тихает и дышит смолистым воздухом.

— У нас на Тамбовщине вообще сосну не увидишь,— говорит Трубаев.— А тут же их — джунгли целые. Это роскошь, скажу тебе, можно так добротно обстроиться.

     Колонна вдруг останавливается, во тьме передается команда:

— Командиров батальонов, рот и батарей — к коман­диру полка!

     Мы присаживаемся на траве, рады отдыху. Задираем головы кверху и замечаем: небо сереет. Значит, скоро утро.

— Поспаты б!— мечтает Степан Сулима и вытяги­вается.

     А Иван Шведов уже в горизонтальном положении. Грызет сухарь, другой он сунул мне в руку.

     Кони храпят рядом. От них тянет потом и навозом. К нам подходит Николай Смоляков, командир уцелевшего орудия. Он призван в армию из Уфы, работал там на каком-то заводе. Смоляков опустился на траву, шумно дышит.

— Как, герой Добруша, настроение?— спрашивает у меня.

— Ничего.

— А Трубаев занес тебя в полковой поминальник.

— Он видел, как меня хоронили немецкие танкисты. — Да, ты чудом выжил. А вот Храпач, Дегтярь и Амеличев...

     Вернулся Трубаев.

— На опушке железнодорожная станция Вышков. Полк занимает оборону.

     Трубаев развернул карту, сориентировал ее по ком­пасу, отыскал место нашей остановки.

— Ты, Болотин, выдвигаешься со своим орудием к Малому Вышкову, а ты, Смоляков, вот сюда, к деревне Камень. Ты, сержант,— взглянул командир батареи на меня,— может быть, в санчасть?

— Из батареи — никуда, товарищ младший лейте­нант,— ответил ему.

— Ну, добро!— обрадовался Трубаев.— Так соста­вишь разведгруппу батареи. В твое распоряжение Сули­ма и Шведов, еще Пашин…

     Минут пять он рассказывал задачи группы, потом убедился, что я их понял, выпрямился. Взял руку под ко­зырек фуражки:

— Действуй!

     Мы сразу же направились к деревне Камень. Повер­нули строго на юг. Лесом прошли километра три и выскочили к небольшой речушке, петлявшей в зарослях ивняка и ольшаника. Перебрались через нее и услышали неподалеку стрельбу. Остановились.

— Это немцы,— предположил Шведов.

— Откуда ты знаешь?— возразил Пашин.

— А ты разве не узнаешь автоматную пальбу?

— Ладно, пошли,— сказал я.

     Выбравшись на опушку, мы сразу же увидели верени­цу вражеских автомашин. Они стояли на дороге почти впритык одна к другой от Каменки и до самого леса перед Злынкой. Откуда взялась немецкая мотопехота? Неужели из Добруша? Да, больше неоткуда. Пока мы ехали лесными тропами, фашисты примчались сюда по большаку.

  — Сто двадцать машин,— сосчитал Шведов.

- Ого,— ахнул я.— По двадцать человек в каждой.

— Двенадцать легких орудий и столько же миноме­тов на прицепах,— сообщил Пашин.

— Полк мотопехоты,— заключил я.— Надо немед­ленно донести Трубаеву. Крой, Пашин!

     Я остался со Шведовым. Хотелось понаблюдать, что предпримут враги. Машины стояли, и возле них видне­лись фигурки шоферов. Они толкались, копались в мо­торах. Взошедшее августовское солнце отражалось в стеклах кабин. Левее увидел немецких солдат. Окружив  выпущенное на росу стадо коров и овец, они палили в животных из автоматов.

— Эх, пожечь бы их машины!— загорелись глаза у Шведова.— А после гитлеровцев хоть голыми руками бери! Без машин они не вояки.

— Пушки бы  наши  сюда!— согласился  я  со  Шведовым.

     Пока мы рассматривали, как немцы сражались с ко­ровами и овцами, Сулима встретил командира третьего батальона. Тот вел роты к Каменке, и с ними двигался орудийный расчет Смолякова. Он и привел на опушку к нам старшего лейтенанта Богомолова, низкорослого толстяка и отважного воина. Взглянув на открывшуюся

   картину, Богомолов даже губы облизал.

— Ну, сейчас угостим фрицев шашлыком!

     Этот скоротечный бой вспыхнул мгновенно. Смоляков осколочным снарядом ударил по автомашине в центре колонны, и она тут же вспыхнула, как факел. Слева и справа от него рванули тишину станковые пулеметы. Гул, трескотня пулеметов и винтовок повисли над лесом.

     С пригорка и от стада немецкие автоматчики побежа­ли к машинам. Но пулеметы косили их. Некоторым уда­валось добежать до грузовиков, они набивались в кузо­ва. Но не успевали завести, как снаряды Смолякова взрывали автомашины. Немцы ошалело выпрыгивали из них.

     А у самой дороги тараторят наши «станкачи». Выполз­ли откуда-то из кустов, в упор расстреливая бегущих фашистов, три незавидные зеленые танкетки с красными пятиконечными звездами на боках.

     Взметнулось «ура». Мы со Шведовым припустились за пехотой. На карабинах не было штыков, но мы оста­навливались на секунду, прицелившись, стреляли и вновь бежали. Вот уже большак. На нем раненые и убитые, валяются автоматы…

     Часу не длился этот бой, и мы подбирали трофеи. Пехотинцы большую колонну пленных повели в Деменку, в штаб нашей дивизии.

     Примчался сюда Трубаев. Взглянув на дорогу, усеян­ную трупами фрицев и горевшей техникой, просиял весь. Губы его растянулись в широкой улыбке.

— Ну, как курчат их тут!.. Ловко прихватили!

— Расколошматили механизированный полк, — гордо смотрел на него Богомолов.

— Не так черт страшен, как его малюют,— вставил Иван Шведов.

     Шея моя вспухла. В Добруше ее вспахали мелкие осколки снаряда, у Каменки — разрывная пуля. Пришлось пойти в санчасть. Там меня продержали три дня. Крупные куски металла повытаскали, мелочь от разрывной пули осталась — магнита не оказалось. Раны смазали ка­кой-то желтой мазью и туго забинтовали. Когда опухоль пошла на спад, отпустили в батарею.

     Рано утром Трубаев вызвал меня. Узнав, что раны заживают, и я не прочь продолжать разведку, дал за­дание. Через двадцать минут моя четверка среди де­ревьев пробиралась в западном направлении.

     Забрели на такую живописную лесную поляну, что глаз не оторвать от нее. Уходить не хочется. А Шведов мечтает:

— Слышь, Степа,— взглянул на Сулиму,— построил бы себе дом вот тут, под кудрявыми березами, и каждое утро — по грибы! Боровики-то какие!

     Мы смотрим, как он лениво наклоняется. Достав пе­рочинный нож, аккуратно подрезает под самый корень гриб под бледно-розовой шляпой. Смотрит на него, вздыхает:

— Вокруг нашего Истомина тоже грибные леса, не хуже этих. Верно, сержант?— поворачивает круглое за­горелое лицо ко мне.

— Да, у нас места богатые...

— А дичи сколько в наших лесах!— зная мое при­страстие к охоте, продолжает Шведов.— И тетерев, и глухарь, и рябчик, и белка, и заяц, и лиса...

      Мы прошли километра три в сторону Дубровки, как услышали отдаленный орудийный гул. Он доносился от железной дороги, от деревушки Гута, что осталась у нас на севере.

- Наши от танков отбиваются,— заключил Пашин, зажмурившись.

     «Пашин прав,— рассудил я.— Танки, видно, идут вдоль железки на Новозыбков.      Сюда они побоятся сунуться после того, как мы уничтожили их мотопехоту».

     Перемахнув глубокий ров, мы оставили позади ре­чушку с крутыми берегами. Тропинкой, потея от жары, бежали в полк. Выскочили на опушку и неожиданно оста­новились. Впереди раскинулось плато.

     Оглянулись. Левее нас темно зеленел ельник. Солнце позолотило его, и от этого тени внизу деревьев были еще гуще. Ельник словно сердито хмурился.

     В стороне Гуты белела, как вымытая, березовая роща, и над ней, дико воя, ныряли немецкие бомбардировщи­ки. Огромные черные грибы дыма надолго повисали над деревьями. Левее той рощи раздавались короткие пуле­метные очереди. Эхо раскатисто повторяло их.

— Это они обрабатывают передний край нашего полка,— глядел в ту сторону Шведов.

     И вдруг резанула воздух пулеметная очередь непода­леку. Как по команде, мы повернули головы. Секунда — и увидели тарахтевшие вражеские автомашины на доро­ге. Они катились от Злынки к Деменке и неожиданно остановились. Из кузовов  высыпались и растягивались в цепочки по шестнадцать-двадцать солдат. Темно-зеле­ные фигуры быстро потянулись вперед.

     «Окружают наших,— мелькнула у меня мысль.— Не дать окружить! Но как? Резануть их с фланга? У нас же один ручной пулемет. Мало патронов. Как тут быть? По­слать Сулиму и предупредить командование?..»

     Мысли лихорадочно работали, но решение не прихо­дило. Я взглянул на Пашина, а тот — на меня. Его глаза говорили: а если попробовать?

«Да,— мысленно отвечал я ему на этот взгляд,— вон оттуда бы!»

     С минуту пристально рассматривал местность. Про­мелькнули ручей в кустистых берегах, мостик через не­го, вокруг высокие кусты ольхи. Вот и засесть там!

— За мной,— крикнул я ребятам.

     Берегом речонки, скрываясь от немцев за прибреж­ным кустарником, бежали к деревянному мосточку. И успели. Только расположились в засаде, как, перегнав цепи автоматчиков, к мосту выскочил мотоциклист.

— Пропустить!

     Немец с треском пронесся мимо нас. Взглянув на дорогу, я похолодел. Шли автоматчики, и они были близко. Передние — без пилоток, на загоре­лых лбах блестело солнце. Автоматы у всех наперевес.

     «Ну ж, попробуем!» — стиснул я зубы и до боли в ру­ках сжал автомат. С большим трудом подавлял в себе желание немедленно дать очередь по передним. Ждал, чтобы они подошли поближе.

    Окаменел в своей ячейке Пашин, плотнее вдавливая приклад «Дегтяря» в плечо.      Сжав челюсти, он, видимо, тоже перебарывал страстное желание нажать на спуск и стрелять немедленно, сию же секунду, уничтожать этих нахально лезущих гитлеровцев. А их уже можно косить без промаха.

— Без команды — ни одного выстрела!

Шведов, облизывая пересохшие губы, качал головой:

— Хорошо идут они, сержант, как на свадьбу к теще.

— Вот сейчас мы их и угостим.

     Но тут же у меня созрел новый план. Как только они взойдут на мост, забросать их гранатами. А потом сыпа­нуть из пулемета и автоматов. Коротко рассказал това­рищам.

— Добро!— бросил Пашин и достал из-за голенища гранаты.

— Правильно, сержант!— воскликнул Шведов.— Не числом, а умением!

— Что, вспомнились суворовские слова?

— Точно!

     Готовил гранаты и Сулима. Как всегда в такие мину­ты, он шумно дышал, сопел.

     Напряжение с каждой минутой нарастало.

     Немцы от моста были шагах в пятидесяти. И я еще выбрал время взглянуть на Сулиму и Пашина, лежавших через дорогу от нас со Шведовым. Сулима сузил глаза и закусил нижнюю губу. Положив большой палец правой руки на чеку гранаты, он медленно заносил ее для броска.

     Было успокоившись, я вновь почувствовал жар во всем теле. Уж больно много было автоматчиков — рота, а то и две. Гитлеровцы ничего, видимо, не подозревали. Они важно вышагивали, и рукава серо-зеленых мундиров бы­ли закатаны до локтей. Да и как подозревать, когда впе­ред умчался мотоциклист, ни о чем не предупредив их. Значит, дорога открыта.

Первая цепочка стала втягиваться на мост. Вот они взошли на него, человек шестнадцать.

— Русишь Шпрее,— засмеялся один из них.

— Цвай Днепр...

     «Сейчас, сейчас вам будет Шпрее!» — стучало у меня сердце. Привстав на одно колено, я размахнулся и с си­лой швырнул гранату. Одновременно другую метнул Шведов. Два взрыва разом очистили мостик. Немцы шарахнулись назад, крича и беснуясь. Еще две гранаты полетели им вдогон. Трое упали в воду, кричали на мосту раненью.

     Откинув мешавшую ему ветку, Пашин нажал на спуск пулемета.

— Наддай, наддай, Пашин!— кричал ему Шведов, от бурной радости подпрыгивая в ячейке.— Ишь, припер­лись... вот получите!

— Ложись, — озлился я на Шведова. — Не демас­кируй!

     «Нашу стрельбу, наверно, услышали в полку, — поду­мал я, и мне стало легче.— Будут предупреждены»,

     Когда немцы откатились и за березами стали не вид­ны, Пашин прекратил стрельбу. Надо беречь патроны, их у него мало. Но автоматчики скоро опомнились. Цепи их, шедшие позади, залегли и обрушили в нашу сторону ливень пуль. Они свистели над головами у нас, секли листья на де­ревьях, взбивали на дороге фонтанчики пыли. Мы затаи­лись. Как будто и не были на этом месте. Только трупы в воде и на мосту говорили о нашем присутствии.

     Ураган огня с немецкой стороны тоже внезапно стих. Гитлеровцы теперь определенно знали, что напоролись на засаду, и были осторожны. Ползли лугом, кустарни­ками справа и слева от дороги. Мы видели: шевелится и вздрагивает высокая трава, покачиваются и шелестят кустики.

     Дышать трудно. В висках ломит от напряжения. И ра­достно, что четверо сдерживаем колонну, и тревожно, что можем не удержать. Взглянул на Шведова, а у него мелко стучат зубы. «У тебя тоже нервы, земляк мой». Вижу — Пашин из-за куста следит за гитлеровцами. Су­лима меняет диск в автомате.

     Подобравшись ближе, немцы вскакивают на ноги и с разных мест кидаются на мост, на ходу строча из ав­томатов.

— Ребята, огонь!— кричу я и не услышал своего го­лоса. Он потонул в трескотне боя.

Бежавшие немцы вновь попадали, прячась за выемка­ми и наугад строча в нашу сторону. Потом опять пополз­ли вперед. Гитлеровцы все лезли, лезли и лезли,

— Огонь! Огонь!..

Ствол моего автомата шипел, когда на него попадала слюна или скатывался пот с лица.

     Фашисты снова не выдержали, отползали, отстрели­ваясь. Словно не они на нас, а мы на них наступали. Пули не причиняли нам вреда, ведь гитлеровцы били наугад, а мы хорошо окопались. Над водой и мостиком повис сизый туман.

— Ух, здорово мы их, ядрена палка!— блестел бел­ками глаз Шведов.— Вот угостили, так угостили!

— Ну что, окружили!— скрипел зубами Пашин. Он был страшен в ярости.

— Гарячэ нам тут, гиршэ ниж пид Федоривкой,— вы­тираясь рукавом гимнастерки, говорил Сулима.— Як бы не сгынуты у ций ричци...

      Послышались глухие хлопки на опушке рощи. Мы по­няли — немцы пустили в дело минометы. Разрезал воздух резкий визг перелетающих мин и сухой треск разрывов.

     «Далеко взяли,— подумал я,— сейчас они уменьшат прицел. Как только залп стихнет, надо бежать отсюда»,

— Отходим!— крикнул я, указывая рукой на опушку позади нас.

     Но уйти не успели. Дорога, кусты задрожали от бес­конечных разрывов. Падали срубленные минами де­ревья, сыпались градом сучья. Едкий дым низко поплыл над землею. За первым  залпом последовал другой, тре­тий. Немцы били, не скупясь на боеприпасы. Потом они перенесли огонь ближе к лесу, куда нам нужно было бежать.

К автоматам у нас оставалось по одной обойме. И совсем не было патронов для «Деггяря». Надо уходить отсюда, но как?

     Наконец мины стали падать и рваться на мосту и во­круг него. Пора! Я подал команду уходить и вскочил на ноги. Потом остановился за кустом и оглянулся. Шведов догнал меня. Но Пашин почему-то замешкался.

— Что там у вас?

— Да Сулима... «Неужели Степа убит?..»

     Мы со Шведовым кинулись к ним. Помогли Пашину взвалить Сулиму на спину ему. Согнувшись под ношей, он медленно двинулся за Шведовым.

— Сержант, прихвати его автомат!

      Когда я догнал Пашина, то увидел на спине Сулимы сгусток крови. Она залила всю гимнастерку, стекала на брюки и сапоги...

     В лесу мы нашли глубокий ровок. Завернули Сулиму в плаш-палатку, опустили в могилу и засыпали землей. Рядом на толстой сосне нацарапали ножом:

«Здесь лежит Степан Сулима с Житомирщины, пав­ший смертью храбреца в неравной битве с фашистами».

     ...Своих мы догнали за Дубровкой. Отбиваясь от на­седавших танков врага, полк отходил на Климово. Узнав, что мы предотвратили окружение, Трубаев доложил об этом командованию.

— Спасибо вам!— благодарил нас комиссар Груднистый.


ДОСТАТЬ «ЯЗЫКА»!

 

     В жаре, в пыли и суматохе мчалось лето, Оборвался знойный июль, закружились дни августа, еще жарче, су­матошней. Нельзя было понять, где тыл и где фронт. В деревнях на нашем пути мы натыкались на немцев, а в селах в тылу врага были наши воинские части. Иногда бои завязыва­лись в самых неожиданных местах. Какие города и села захвачены гитлеровцами, днем определяли по направле­нию стрельбы и черному густому дыму, а ночами — по заревам пожарищ. Враг не обходился без того, чтобы не запалить деревню или город, где его не встречали хле­бом-солью.

     Багровые отсветы в небе. Что сегодня уничтожают огнем фашисты? Что с мирными людьми, которых они оставили без крова? Или люди расстреляны за околи­цей?.. Мы жадно смотрели на пламя, и гнев обжигал наши сердца.

И мы друг перед другом дали обет мстить врагу за пожары, за наших друзей и знакомых, павших в боях. Три разведчика, три бойца, три простых человека покля­лись биться с врагом до последнего часа, до последней капли крови.

— ...Обстановка сложная и очень тяжелая,— говорил Трубаев, глядя на карту,— Немцы напирают, как скажен­ные. Но какие у них силы?— И взглянул на меня, как будто я мог ответить.— Это надо уточнить. Короче, сержант, нужен хороший «язык».

— Есть достать «языка»!

     Разведчики знают, что это такое. Отправляться за ли­нию фронта без надежды на возвращение. Вести себя осмотрительно, обладать кошачьими глазами и ушами совы. Быть тише камня и ниже травы. Уметь умирать, когда надо, и оживать в секунду. И смекалка должна быть молниеносная, тесная дружба и взаимовыручка.

     Ночью торопились в Деменку. Справа от нас — же­лезная дорога, слева — лопотала на камнях речушка. Когда отдалялись от берегов — шум воды постепенно замирал. Но предательски трещали сучки под ногами, и нам делалось тревожно и шумно. И автоматы держали наготове. Миновали две или три поляны, выскочили на просеку, и вот перед нами Деменка. Тихая, дома укрылись тополями и садами. Воздух мглистый, сырой, про­пахший антоновкой и медом.

     Тропинка вывела на луг и исчезла в молочном тумане. Мы осторожно двигались, как по дну белого океана. Ру­чеек, кладочки, кусты, И вдруг густо запахло гарью. Видимо, в деревне было свежее пепелище.

     Вот теперь мы убедились, что Деменка не спала. Неожиданно загоготали гуси, подняли гвалт куры. Послы­шались выстрелы, а вслед за ними — пронзительный визг свиней. Вдруг, словно хвост большой кометы, прошла вверху цепочка трассирующих пуль.

— В деревне орудуют немецкие колбасники,— пре­зрительно выдавил Пашин.

— Подавились бы,— пожелал им Шведов.

— Тише вы!

     Мне послышалась немецкая речь поблизости. Вот теперь мы слышали, как друг у друга бьется серд­це, И волосы у каждого — дыбом. Потом прошептал Шведов:

— Да никого тут нет,

— Тише ты!

     Мы разом залегли. По удобней взяв автомат, я пополз. Животом выбирал с травы холодную росу. Метров через десять затаил дыхание. Обострившийся слух улавливает шорохи впереди. Что там? Шаги человека или еще что-то? Чужой разговор. Негромкий, придушенный туманом. Малопонятные немецкие слова-

     «Наверно, их передовой пост у дороги».

     И вновь молчу и слушаю. Да, совершенно мирно го­ворят два немца, но о чем? Понять бы, черт побери! А потом мысли: «Возьмем часового, возьмем! Вот толь­ко бы он остался один!»

     Ждал, когда уйдет второй немец. Но тот торчал, как врезанный. Болтают и болтают, душу вынимают этой бол­товней. Слышу знакомое слово «Москау». «А,— сме­каю,— мечтают поскорей взять Москву. Вот о чем вы, гады ползучие!»

     До этих немцев шагов тридцать, не более. Одно мое неосторожное движение — и они поднимут тревогу. То­гда отсюда не уйти... Сперва у меня пересыхают губы, потом вдруг всего охватывает жаром. Но, овладев собой, упорно жду- Строю всевозможные планы. Даю условный знак Пашину и Шведову осторожно ползти ко мне.

     И вот они рядом. Сопят, словно два паровоза.

— Пост,— шепчу и указываю им. Поднимаю два паль­ца, значит, два немца — послушайте.

     Но тихо все. Ни одного слова. Словно ушли фрицы. Меня досада берет. Выждав еще, мы разом поползли. И вдруг видим человека в тумане. Длинно вытянувшись, он прислушивался к чему-то. Не к нам ли? Возможно. В груди у меня опять: тук, тук, тук-

     «Услышит, проклятый, даст очередь—пропало дело...»

     Видимо, такая же мысль родилась у Пашина и Шведо­ва, они тоже замерли. Я до боли в глазах всматриваюсь в силуэт немца.

     Но, постояв немного, он исчез куда-то.

     «В блиндаж, видно, нырнул».

     Будь что будет, а я даю команду ползти вперед. Ко­гда вновь залегли, подняв только головы, то увидели бугор земли на том месте, где недавно стоял гитлеровец. Стало ясно: блиндаж. Но сколько врагов в нем? А если отделение? Троим управиться с отделением автоматчи­ков не так-то просто. Да будь что будет!

— Окружать!— шепчу ребятам.

     Пашин и Шведов подались в сторону. Ползут, оглу­шительно шурша по траве животом. У меня автомат на взводе — жду.

     Вдруг слышу, как что-то тупо хряснуло впереди. По­том глухо рвануло что-то в земле. Услышал возню и топот бегущих. Вскочил — и вижу могучую фигуру с ношей на горбу: Пашин! За ним, пригнувшись, бежал Шведов,

     «Ага, взяли!» — и кидаюсь за ними...

     Мы были в безопасности, когда над Деменкой одна за другой взлетают ослепительные белые ракеты. Рвет тишину беспорядочная стрельба. Мы наддали ходу и очу­тились в слепом лесу. Запыхались, особенно Пашин с но­шей. Он сбросил со спины груз, облегченно вздохнул. Немец был связан.

— Тяжел, собака.

— Как ты его?

— Да как? Только он из блиндажа начал подниматься на ноги, хрясь его стволом «Дегтяря», потом еще раз, для верности.

— Череп, наверно, проломил,— заметил Шведов, Немец заворочался, слабо застонал-

— Во, жив,— бросил Пашин.

     А потом, придя в себя, фриц заорал благим матом.

— Ах, ты...

      Захлебнувшись слюной, «язык» замолчал. Мы вновь помогли Пашину взять его на спину и заспешили. А приближаясь к своим, убедились, что «язык» безропотно отдал богу душу. Пашин грохнул его на землю и сплюнул.

     Досада так и полоснула меня.

— Но ведь позарез нужен «язык», Степа!

— Эх, ты!— укоризненно говорил Шведов.— Всю та­кую работу пустил насмарку...

     Минут десять молчали, сидя перед дохлым гитлеров­цем, искоса переглядываясь. Настроение понизилось. Что утром сказать Трубаеву? Подарить ему этого бездыханного арийца?!

— Ничего себе, сделал медвежью услугу,— сердито гудел я на Пашина, который курил с досады.

     По-бабски ворчал на него Шведов. Он, как пила, так и пилил, и пилил волжанина. А тот лишь глубже затяги­вался.

— Ладно,— мотнул головой Пашин,— утром будет живой «язык». Только надо прихватить на всякий случай веревку.

— Веревку? — ехидно переспросил Шведов,—Ты, Степа, не задумал ли повеситься, если «языка» не достанем?

— А брось ты!— отмахнулся от него Пашин, как от назойливой мухи.— У меня есть план...

     Он рассказал, что намеревается сделать. План не был блестящий, но нам понравился. Понравился, пожалуй, потому, что другого ничего нельзя было предпринять. Нам ничего не оставалось, как согласиться с ним.

     Итак, вновь шагать, пока еще на земле ночь. Но теперь не в Деменку.

     ...Деревня начиналась сразу за кустами. То были рас­тянувшиеся по лощине Борки.   Солнце еще только всхо­дило, когда мы подкрадывались к калитке первого от подлеска дома. Притаившись, заглядывали за забор, Шведов широко раскрыл рот от удивления.      А Пашин, ка­залось, весь превратился в коршуна, готового сорваться в полет. Дело в том, что за этим дощатым забором была добыча, и неплохая.

     В глаза бросился костер посередине большого залу­женного двора. Недалеко от него, на ковре зеленой тра­вы, стояла скамья, и на ней сидел жирный мужчина в од­них черных трусах. Пожилая женщина в белом платоч­ке на русых волосах старательно терла ему спину. Белопенная мочалка так и ходила по розовеющей коже в веснушках.

На другой скамье лежали френч темно-зеленого сукна, фуражка с высоким передком и блестевшим лакированным козырьком. Из-под нее выглядывала ко­бура парабеллума,

     «Офицер!— радостно забилось у меня сердце.— Ну, нам просто везет!»

     Я разглядывал его лицо. Оно было пухлое, изрезан­ное редкими глубокими морщинами. Не молод. Брови топорщились и были похожи на два колоса травы лисо­хвоста. Какая самодовольная рожа!

     Костер слабо дымился. Над закопченным котлом, ко­торый был укреплен на железных крюках, нехотя клубил­ся парок, и иногда взлетали брызги. Рядом со скамьей стоял большой цинковый таз, в котором купали детей, Из него женщина черпала ковшиком воду и поливала на спину и плечи немцу. Он поеживался, но не мурлыкал, а сердито ворчал на женщину.

     Хозяйка дома продолжала мыть его. Она все делала молча, словно была безъязыкой.    В глазах, когда она пово­рачивала голову, я замечал страх и ненависть. Женщина плескала воду, смывала мыльную пену. И она сползала по лоснящимся бокам фрица на широкую ореховую скамью.

     «Офицер вшей смывает,— брезгливо прошептал я,— значит, неподалеку где-то должен быть и его адъютант».

     Но того увидел Шведов. Худой длинный немец с ав­томатом на животе беспечно похрапывал на диване, вы­ставленном из дома на крыльцо.

     Больше мешкать было некогда, и я торопливо приказал Пашину:

— Офицер — твой, действуй!

     Мы, распахнув калитку, разом ворвались во двор. По­ка Шведов связывал немцу руки, а я засовывал в рот попавшуюся под руку тряпку, Пашин разъяренным тигром кинулся к офицеру. Схватив его парабеллум, он наставил в жирное пузо врагу холодное дуло своего «Дегтяря».

— Хенде хох!

     Немец оторопело поднял руки.

     Женщина птицей вспорхнула от радости. Схватила ковшик, кинулась к котлу, зачерпнула кипятку и плесну­ла на рыжую спину. Взвизгнув, как боров, от боли, немец вскочил на ноги.

     Ткнув пулеметом его в брюхо, Пашин указывал на френч, брюки и фуражку.

— Бери!

     Немец жадно схватил все это, хотел одеваться. Но новый толчок пулеметом заставил его оглянуться: мы со Шведовым выводили к калитке со скрученными рука­ми его адъютанта. Офицер нервно вздрогнул, и кожа на его спине покрылась багровыми пятнами.

— Шнель, шнель!— крикнул я фашисту. « Бегом, бегом!—подгонял его Пашин.

     Немцы бежали. Мы проскочили улицу. Топая сапо­жищами пудовой тяжести, нырнули в туман на лугу. В безопасном месте мы остановились.

— Надевай,— подошел я к офицеру и ткнул автома­том в одежду, которую он все еще прижимал к груди.

     Офицер трясущимися руками натягивал на себя га­лифе, френч, фуражку.

— Ну во,  ты теперь настоящий капитан гитлеровской армии.

     Сразу два «языка» вместо одного? Да какие! Это по­истине достойная награда за усталость, за первую досад­ную неудачу.

     А веревку, прихваченную Пашиным, пришлось сдать старшине Быкову — не понадобилась.

 

В ОКРУЖЕНИИ

 

     Гитлеровский офицер на многое открыл глаза нам. Теперь мы знали, почему не получали писем от родных  и  знакомых,  не  читали  газет и  журналов:  мы были в окружении.

     Толстый «язык» был командиром батальона немецкой мотопехоты. Батальон имел задачу с другим таким же подразделением, танковым и артиллерийским полками выйти на рубеж Мироновка — Крупец — Шостка. Другой вражеский корпус уже вышел на рубеж Шостка — Воро­неж— Глухов.

     Это резко меняло планы, которые составило ранее наше командование. Нужно было принимать самые сроч­ные меры, чтобы выбраться из огненного кольца. Но у нас не было необходимых средств, чтобы противостоять  лавине танков Гудериана.

Мы откатывались на юг, к Киеву.

     Тяжело было определить всю глубину переживаний Трубаева. Неудачи, потери людей и техники сделали его нервным, ворчливым. Иногда он приходил в замешатель­ство и не знал, что делать. — Идем не туда, куда нам нужно,— говорил коман­дир батареи.

     Не один Трубаев — все мы устали, обносились и об­росли. Отдохнуть и побриться было некогда. Дневные схватки и ночные марши измучили вконец. Хорошо, что на полях была картошка, овощи. Мы все зто наскоро варили, ели всухомятку и шли, останавливаясь раз по де­сять за день, чтобы занять оборону. Мою группу Трубаев то и дело посылал в разведку. Выходим к большаку, незамеченные ложимся  в  кусты И считаем грохочущие мимо нас машины со свастикой.

     Идут танки Гудериана, Грозно скрежещущие, устра­шающе лязгающие гусеницами.      На боках — черные кресты в белом окаеме. Люки плотно закрыты, орудия на­ведены.

Колонна пройдет — мы возвращаемся, докладываем. Трубачев ахает, огорченно крутит всклокоченной головой. Пехота рассыпалась в соснах, затерялась в них. Мель­кают выцветшие гимнастерки красноармейцев. Глядя на них, Трубаев только кивает головой.

— Вот она, «царица полей», спины кажет. А учились, тактику, взаимодействие отрабатывали.

     Он долго бурчит. Потом умолкает, напряженно думая. Подзовет меня, что-нибудь спросит и разворачивает карту.

     Десну наш полк форсировал удачно — по наведенной немцами переправе. Выбравшись на левый берег, мы все растворяемся в лесу.

     Утро застало нас километрах в пятнадцати южнее переправы, у деревни Клишни. Небольшой городок Во­ронеж в Сумской области оставался левее, и в нем были немцы. Захватили гитлеровцы и Шостку, Кролевец и Конотоп. Значит, мы не вырвались из вражеского кольца.

     Трубаева мы не узнавали. Длинная жесткая щетина бороды и усов, окрашенная копотью и бурой пылью, не скрывала морщины на худом лице и тонкой загорелой шее. Его ошарашили события последних дней, непредви­денный и нежелательный ход боев.

     Ночами он уже не мог ехать один на своей телеге, приказывал мне садиться с ним рядом. И тогда он гово­рил долго и отрывисто, глухо. Ему надо было излить душу, я хорошо понимал это и молча слушал­

— Гречка — вот слабость моя! О, дед Макарий вло­жил в мою голову понятие, как надо возделывать гречку. Спасибо ему за эту науку, век она не забудется...

Трубаев, видимо, зажмурился, размечтавшись.

— Вот сейчас перед моими глазами гречка,— горячо шептал он.— Вот она, вся белой пеной вскипающая! Нива, другая, третья — поле целое! Рыжие мохнатые пчелы так и вьются, так и гудят над нею! Они садятся на неж­ные цветки, впиваются в них хоботками, берут сладкий пахучий сок — нектар! Нектар — напиток бессмертия...

     Пулеметная очередь, внезапно взлетевшая стаей дроздов неподалеку, прервала Трубаева. Мы подняли головы и насторожились. И вся колонна остановилась. Из головы ее в хвост придушенными голосами переда­вали команду:

— Приготовиться к бою!

     Трубаев сбросил с себя шинель, соскочил с телеги и метнулся к «сорокапяткам». Но снарядов к ним не было, и он скоро остыл. Вернулся и уселся на прежнее место в телеге. Через две или три минуты вновь зашагала впе­ред пехота, шурша обмундированием и сумками проти­вогазов. За ротой двинулась и наша батарея. Мы забира­ли куда-то вправо, отклонялись от мутно видневшейся при лунном свете дороги.

     Голос Трубаева окончательно пропал, так как он за­хлебнулся дымом. Потом я видел: он с минуту тер кулаками глаза. Плачет. У меня защемило под ложечкой. Но я молчал: Трубаев должен сбросить с души свинцо­вый груз, очистить накипь этим острым скребком — сло­вом, чтобы почувствовать облегчение.

— Мы верили и надеялись на что-то, любили красное словцо,— саркастически усмехался Трубаев.— Разобьем фанерный танк из этого вот «пистолета на колесах»,— кивал он на «сорокапятки»,— и радуемся. Вот ты, сержант, три года отслужил в Красной Армии, а ударил ли хоть раз по настоящему танку в мирные дни?

— Не приходилось,— отозвался я.

— Вот то-то же! Я за восемь лет ни разу по живому танку не прицелился даже… А надо было, значит, очень даже надо, чтобы выбить из нас танкобоязнь!..

     Над нашей колонной внезапно зашумели самолеты, и под ними раздались хлопки и тут же посыпались ярко вспыхивающие ракеты. Они осветили нас на дороге, как днем. Пламя от ракет длинными острыми клиньями тя­нулось книзу. Бойцы шарахались в стороны от грейдера, залегали в высокой кукурузе, падали в кюветы, как сно­пы. Когда наш ездовой погнал конягу, нахлестывая ее плетью, позади ухнула бомба, другая, третья...

     Утром, миновав сосновый бор, батарея выехала к большому селу. Деревья еще были в тумане, а верхушки их уже позолотило солнце, Оно жарким шаром покати­лось над горизонтом, В домах кое-где закурились трубы. У крайних построек батарея остановилась. Только теперь мы узнали, что за ночь, после бомбежки, оторвались от своей пехоты.

     После минувшей ночной опасности командир батареи почувствовал себя лучше. Улыбался. Словно свинцовый груз сняли с его души. Приказал старшине Быкову отыс­кать председателя местного колхоза, набрать продуктов в кладовой, приготовить завтрак и накормить артиллери­стов. После этого он взял небольшой чемоданчик с по­возки и заспешил в третий дом с краю, чтобы побриться в нем.

     Мы стояли, гадая, что это за село. И вдруг из сада опрометью кинулся к нам бледный Иван Шведов. Он ми­нут пятнадцать тому назад уходил со старшиной Быковым.

— Быкова немцы схватили на том конце,— выпалил Шведов, едва переводя дух.—      Там у них танки...

     Меня словно кипятком окатили.

— Пашин! Немедленно крой за командиром батареи!

     Но Пашин и наполовину не добежал до дома, как на­встречу ему вывернулись немецкие мотоциклисты. Они на ходу строчили из автоматов. Вслед за ними громыха­ли танки.

     Пашин заскочил в огород и упал в зелень. Потом, от­ползая задами, он дал очередь из «Дегтяря». Начали палить и мы. Отстреливаясь, пятились к сосновому бору.

«Трубаев и Быков,— шептал я.— Трубаев и Быков... Они же остались там... Их надо спасти, но как?..»

— Надо уходить!— шумел перепуганный Болотин.

— Конечно!— вторил Семенов.— Дальше в лес! Ведь мы же безоружны...

     Но уходить нам пришлось поневоле. Село уже пре­вратилось в передний край. Гитлеровцы бегали по ули­цам, пальба усилилась. И тут я увидел: к дому, куда за­шел Трубаев, сбежалось человек двадцать автоматчиков. Они взбежали на крыльцо и загрохотали в дверь прикла­дами. Она распахнулась.

— Трубаеву теперь крышка,— прокричал я с болью в сердце.— Найдут у него партийный билет и повесят.

     Пашин в бессильной злобе скверно выругался. Вражеские танки от хат постреляли по лесу и замол­чали.

     Мы уходили отсюда просекой. Скоро напали на след нашего 240-го стрелкового. Выбившись каким-то чудом из вражеского окружения, он ускоренным маршем дви­гался на защиту Киева.

 

ГОРОД НА ДНЕПРЕ

 

     Опять мы свиделись с Киевом... Город на Днепре, по­страдавший от вражеских бомб в первое утро войны, сейчас содрогался весь. Рушились дома, осыпался щебнем и кирпичными глыбами Крещатик. Дымы многочис­ленных пожаров низко плыли над желтеющими кашта­нами.

     С правого берега Днепра на левый, кто как мог, переплывали красноармейцы и командиры. Прямо на воду пикировали «юнкерсый, «хейнкели», «мессершмидты».

Река кипела, пенилась, по ней плыли бревна; разби­тые лодки, куски воинского обмундирования. Хлестали по городу дальнобойные вражеские батареи.

     Много позже нам стало известно, что тогда оказались окруженными войска Юго-Западного фронта, что был получен приказ оставить Киев.

Выбираясь из города, люди сжимали кулаки, стиски­вали зубы.

— Мы вернемся к тебе, Киев!

— Ну, погодите, гады, мы отомстим за все!..

...Нагруженный фанерными ящиками и мешками, гру­зовик догнал нас и резко затормозил, Из кабины высуну­лась рыжая голова в пыльной пилотке:

— Из какого полка?

— Двести сорокового!— отозвалось сразу несколько голосов.

— Кройте на Ромны, полк собирается там!

     До этого городка — рукой подать. Но мы торопились; вот-вот загудит небо, тогда в этих степях не найдешь спасения. Будет кружить черным вороном смерть, а те­рять нам уже некого. Нас, батарейцев, и так осталась небольшая горстка; я, Миша Семенов, Сергей Болотин, Степан Пашин, Иван Шведов, Николай Смоляков... Тринадцать душ. Почерневшие от загара и усталости, бре­дем за двумя «сорокапятками».

— Чертова дюжина,— невесело шутят ребята,

     В Талалаевке нам встретился красноармеец с тугозабинтованной шеей, сквозь повязку просачивалась кровь.

 

Талала́евка (укр. Талалаївка) — посёлок городского типа в Черниговской области Украины, районный центр Талалаевского района. Население на 01.01.2006 г. - 5100 жителей.

 

— Не вздумайте на Ромны ехать,— предупредил он.— Город захватили немцы.

— Как? Ведь наш полк там собирается.

— Это двести сороковой? — криво усмехнулся боец.— Хотел собраться, да Хотей не велел... Полк по­вернул на Глинск. Может быть, он там вырвется из вра­жеского кольца, если силенок хватит.

 

Глинск (укр. Глинськ) — село, Глинский сельский совет, Роменский район, Сумская область, Украина.

Село Глинск находится на правом берегу реки Сула, выше по течению на расстоянии в 1,5 км расположено село Сурмачевка, ниже по течению на расстоянии в 4 км расположено село Чеберяки, на противоположном берегу село Мельники. Река в этом месте извилистая, образует лиманы, старицы и заболоченные озёра.

 

— Опять кольцо...

Остановившись, мы заспорили между собою. Что делать? Куда направляться?

— Дальше нам дороги нет,— рассерженно констати­ровал Сергей Болотин.

— Почему?— спросил Николай Смоляков.

— Раз немцы в Ромнах, то они могут быть и в Глин­ском.

— Тогда пиши пропало,— поддержал его кто-то.

— Хорошо, Сергей, что ты предлагаешь?— подошел я к нему.

— Бросить эти «хундры-мундры»! — кинул остро блеснувшие глаза на «сорокапятки». — Снимем замки, и части от них разбросаем, а сами ярами, кустами, куку­рузой — на восток.

— Нельзя этого делать,— убеждал я.— Во-первых, когда мы идем за пушками, то чувствуется батарея, под­разделение. Это нас всех дисциплинирует. Во-вторых, мы идем-идем да возьмем и подъедем. Все же не так ноги гудят.

     Меня все поддержали. И тогда замполитрука Семенов крикнул впереди ехавшему Смолякову:

— Трогай, Николай!

     С Талалаевки взяли прямо на юг. Избегая столкнове­ний с немецкими танками, шли прямо по степи, в стороне от дорог.

      Перед вечером неожиданно выбрались в Глинск. Немцев в нем еще не было, не оказалось и на­шего 240-го. Местные жители, покидавшие жилье, рас­сказали, что красноармейцы группами и в одиночку на­правились в сторону Липовой Долины.

 

Липовая Долина (укр. Липова Долина) — посёлок городского типа, Липоводолинский поселковый совет, Липоводолинский район, Сумская область, Украина. Липовая Долина находится на берегу реки Хорол в месте впадения в неё реки Липовка, выше по течению на расстоянии в 3 км расположено село Панасовка, ниже по течению на расстоянии в 3,5 км расположены сёла Русановка

 

— Что это, очень большой лес?— спросил Иван Шведов.

— Ни. Цэ нэ гай — село.

— Как нам к нему проехать?

— Туды,— махали руками на восток.

     Мало отдыхая, полуголодные, в истоптанных сапогах в конце сентября мы прибыли в Сумы.

 

Сумы (укр. Суми) — город, Сумский городской совет, Сумская область, Украина. Город Сумы находится на берегу реки Псёл в месте впадения в неё рек Сумка (прежняя Сума), Стрелка (прежняя Сумка) и Попадька.

 

     Подъехали прямо к военной комендатуре. Комендант города, немолодой толстяк майор с рябоватым лицом пристально и долго смотрел на нас, стоявших у пушек. Потом перевел взгляд на «сорокапятки», покачал головой и спросил:

— Издалека так вот?

— Из-под Бобруйска.

     И Миша Семенов вкратце описал ему наш путь. Майор вновь повел головой с плеча на плечо.

— Герои,— взволнованно проговорил он.— Настоя­щие герои!— Подумав с минуту, добавил: — Пушки оставьте в артиллерийской мастерской, а самих вас при­дется направить на пересыльный пункт. Разыскивать две­сти сороковой стрелковый не берусь, это просто невоз­можно...

 



Если Вы располагаете какими-либо сведениями о 117 сд, фронтовыми письмами, воспоминаниями, свяжитесь с автором - kazkad@bk.ru. Спасибо!
Победа 1945  




Привычный праздничный салют -

Победу празднует столица.

Жаль - ветеранов узнают

По орденам, а не по лицам.

И боль войны, уже чужой,

Далёка внукам или близка?

Я - не погибший, не живой.

Пропавший без вести по спискам.

 

Мы, защищавшие страну,

Её Победы не узнали.

Мы только встретили войну

И в сорок первом задержали.

"С неустановленной судьбой" -

Пришло известие в конверте.

Я - не погибший, не живой,

Я - человек без даты смерти.

 

Парад, Победа, ордена

Достались нашим младшим братьям.

А нас проклятая война

Надолго спрятала в объятьях.

Фамилий скорбен длинный строй -

Судьбы бессмысленно-военной.

Я - не погибший, не живой.

Я - горсть земли и часть вселенной.

 

Тяжёл безвестности покой,

Не славы - памяти нам мало.

Мы не отмечены строкой

На тысячах мемориалов.

И если в мирной тишине

Услышишь голос мой уставший,

Прохожий, вспомни обо мне

И всех безвестных и пропавших..

 

Порой у Вечного Огня

Лежат цветы, как чья-то память.

Для неизвестного меня

Нельзя в помин свечи поставить.

Холодной утренней росой

Омыт окоп, приютом ставший.

Я - не погибший, не живой,

Один из... без вести пропавших.

                                      Yani,

ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS